— Боги! — ответил художник, — дайте ей жизнь. Не для себя прошу, но чтобы могла она совершить свое призвание на земле.
— Да будет! — сказали боги.
И статуя ожила.
А что сделал художник, когда она, обнаженная — вся прелесть земли, вся чистота неба — сошла к нему?
Он обезумел от вспыхнувшей в его сердце земной любви.
В урагане охвативших его страстей он\ осыпая ее огнем своих преступных поцелуев, жадно кричал богам:
— Она моя! Только моя!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Возмущенные боги тут же произнесли свой жестокий приговор: художник лобзал опять только уродливую глыбу мрамора.
О, как велико было его отчаяние, когда он пришел в себя!