А в это время, испуганно оглядываясь на нас, уже подходила с судком худенькая, лет пятнадцати девочка.
Она была в светлом платочке, от чего маленькое загорелое лицо ее казалось еще темнее, рельефнее выделялись только ее большие, горящие как уголь глаза.
Наблюдая, как она подходила, Григорьев, сегодня благодушный, причесанный, ворчал:
— Вишь, воструха, а оробела здесь, — и, усмехнувшись, добавил — Моя дочка… Мать только вот померла. Надо бы жениться, да вот не хочет… Да и я не хочу… Ну их…
Он повернулся к дочери и крикнул:
— Вот, если бы дома Маруся да такая тихоня — ох, хорошо бы было!..
Маруся уже подавала отцу судки, а затем и сама быстро взобралась на паровоз, одним взглядом осмотрев сразу все и меня в том числе.
— Ну, знакомьтесь, да будем обедать все трое, чем бог послал.
Я поклонился, назвал свою фамилию, пожал ее руку.
— Ишь, каким кобельком, — усмехнулся Григорьев.