— Кушайте, милый, на здоровье. Тарас, дай им ложку и хлеба.
Он подсел к одной из чашек и съел ещё огромное количество каши.
— Ну, довольно, довольно, — сказал, наконец, надзиратель, когда все кончили ужинать, а наш больной ещё продолжал сидеть над чашкой, черпая из неё одной рукой кашу, а другой крепко держась за грудь. — Объедитесь.
— Эх, если бы вы знали, сколько сил мне нужно, сколько сил! Прощайте, Николай Николаич, — сказал больной, вставая из-за стола и крепко сжимая руку надзирателя. — Прощайте.
— Куда же вы? — спросил с улыбкой надзиратель.
— Я? Никуда. Я остаюсь. Но, может быть, завтра мы не увидимся. Благодарю вас за вашу доброту.
И он ещё раз крепко пожал руку надзирателю. Голос его дрожал, на глазах выступили слёзы.
— Успокойтесь, милый, успокойтесь, — отвечал надзиратель. — К чему такие мрачные мысли? Подите, лягте да засните хорошенько. Вам больше спать следует; если будете спать хорошо, скоро и поправитесь.
Больной рыдал. Надзиратель отвернулся, чтобы приказать сторожам поскорее убирать остатки ужина. Через полчаса в больнице всё уже спало, кроме одного человека, лежавшего нераздетым на своей постели в угловой комнате. Он дрожал как в лихорадке и судорожно стискивал себе грудь, всю пропитанную, как ему казалось, неслыханно смертельным ядом.