— Не держать себя так? — сказала она. — Боюсь, что я уже не могу держать себя иначе: отвыкла. Ну, хорошо; чтобы сделать вам приятное, попробую. А одолжение?
Я, заикаясь, путаясь в словах и конфузясь, рассказал ей, в чем дело. Она внимательно слушала, уставив свои серые глаза прямо на меня. Напряженное ли внимание, с каким она вникала в мои слова, или что-то другое придавало ее взору суровое и немного жестокое выражение.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Я понимаю, что вам нужно! Я и лицо себе такое сострою.
— Можно без этого обойтись, Надежда Николаевна, лишь бы ваше лицо…
— Хорошо, хорошо. Когда же мне быть у вас?
— Завтра, в одиннадцать часов, если можно.
— Так рано? Ну, так, значит, надо ехать спать ложиться. Сенечка, вы проводите меня?
— Надежда Николаевна, — сказал я, — мы не условились еще об одной вещи: это ведь даром не делается.
— Что ж, вы мне платить будете, что ли? — сказала она, и я почувствовал, что в ее голосе звенит что-то гордое и оскорбленное.
— Да, платить; иначе я не хочу, — решительно сказал я.