— Я начинаю вас понимать, Сергей Васильевич.
— То-то. Видите, какое у меня есть «но»?
— Вы можете оставить это «но» при себе. Почему вы считаете долгом меня опекать и оберегать?
— Я сказал, за что я вас люблю. За то, что вы чистый. Не вы один, вы оба. Вы представляете собой такое редкое явление: что-то веющее свежестью, благоухающее. Я завидую вам, но дорожу тем, что хоть со стороны могу посмотреть. И вы хотите, чтобы я все это испортил? Нет, не ждите.
— Что же это такое, наконец, Сергей Васильевич? Мало вы надеетесь на мою вами открытую чистоту, если боитесь таких ужасных вещей от одного знакомства с этой женщиной.
— Слушайте! Я могу вам дать или не дать ее. Я поступаю согласно своему желанию. Я не хочу вам дать ее. Я не даю. Dixi.[14]
Теперь он сидел, а я в волнении ходил по ковру.
— А вы думаете, что она подходит?
— Очень. Впрочем, нет, не очень, — резко оборвал он: — совсем не подходит. Будет о ней.
Я просил его, сердился, представлял всю нелепость взятой им на себя задачи охранять мою нравственность, и ничего не добился. Он решительно отказал мне и в заключение сказал: