Учитель принимал это выражение примирения от тех самых людей, которые за несколько часов перед тем с такою же искренностью расправились бы с ним по закону Линча, с холодным удивлением. Когда дверь за ними затворилась, он повернулся к Мак-Кинстри. Раненый снова опустился на ложе и с странным удовольствием глядел на свинцовую пулю, которую держал между большим и указательным пальцами.
— Эта пуля, м-р Форд, — сказал он медленным голосом, — не из ружья, которое я вам дал, и пущена не вами.
Он умолк и затем прибавил с прежней, вялой рассеянностью:
— Давно уже ничто не доставляло мне такого… спокойствия.
При том состоянии слабости, в каком находился больной, учитель не решился сообщить ему открытие, сделанное Джонни, и удовольствовался простым пожатием руки, но вслед затем раненый прибавил:
— Эта пуля из револьвера Сета, и эта собака уже убежала отсюда.
— Но что могло заставить его стрелять в вас в такую минуту? — спросил учитель.
— Он рассчитывал, что или я убью вас, и тогда он избавится разом от нас обоих; или же, если бы я не убил вас, то другие вас повесят — что они и намеревались сделать — за то, что вы убили меня! Идея эта пришла ему в голову, когда он услышал, как вы намекнули, что не будете стрелять в меня.
Дрожь убеждения, что Мак-Кинстри отгадал истинную правду, пробежала по учителю. В первую минуту он хотел было подтвердить ее рассказом Джонни, но, при виде усиливающейся у раненого лихорадки, воздержался.
— Не говорите пока об этом, — сказал он поспешно. — С меня довольно, что вы оправдываете меня. Я здесь только затем, чтобы просить вас успокоиться в ожидании прихода доктора… так как вы, кажется, одни в доме, и м-с Мак-Кинстри…