— Ее душенька! — подсказал Джонни Фильджи с обычной своей беззастенчивостью.
Игнорируя это замечание и щелчок, которым ответил на него Руперт, учитель продолжал:
— И если вы не будете знать, кто вам их прислал, то по крайней мере узнаете, что это за цветы и где они растут.
— Если они растут где-нибудь здесь, то мы ей скажем, — объявил хор тоненьких голосков.
Учитель колебался. Он чувствовал, что опрометчиво попал на щекотливую почву. В него впились десятки острых глазок, от которых природа никогда не умеет скрывать своих тайн; — эти глазки следили за появлением самых первых цветков; эти пальчики никогда не рылись в словарях и учебниках, но умели разгребать сухие листья, под которыми притаился первый подснежник, и карабкаться по оврагам, раскидывая сухой хворост, под которым прячется хитрый полевой нарцисс. Убежденный, что ему нельзя конкурировать с ними в этих познаниях, он бессовестно подменил сферу наблюдений.
— Представьте себе, что один из этих цветков непохож на остальные, что его стебель и листья не зеленые и нежные, а белые и толстые, как фланель, точно затем, чтобы предохранять его от холода, разве не приятно было бы сказать сразу, что он растет в снегу и что кто-нибудь должен был забраться за линию снега, чтобы сорвать его.
Дети, захваченные врасплох таким лукавым приемом, молчали.
Кресси задумчиво признала возможным допустить ботанику на таких основаниях.
Неделю спустя, она положила на конторку учителя растение со стеблем, точно увитым ватой.
— Не особенно ведь красив этот цветок, — сказала она. — Я думаю, что я могла бы вырезать его ножницами из моей старой суконной кофточки, и он был бы не хуже.