— Поручик Лукаш, — представился поручик, подходя к Микулашеку не совсем твердым шагом. — А ваша как фамилия?
Микулашек онемел. Лукаш пододвинул себе стул, уселся против Микулашека и, глядя на него снизу вверх, сказал:
— Швейк, достаньте-ка из чемодана револьвер.
Пока Швейк рылся в чемодане, Микулашек не проронил ни слова и только с ужасом уставился на поручика. Если бы он был в состоянии заметить, что сидит на столе, то ему пришлось бы растеряться еще более, так как его ноги касались колен сидевшего напротив поручика.
— Как зовут, я вас спрашиваю?! — кричал поручик снизу вверх на Микулашека.
Но тот молчал. Как он объяснил позднее, на него нашел при внезапном приходе Лукаша какой-то столбняк. Он хотел соскочить со стола, но не мог, хотел ответить — и не мог, хотел перестать отдавать честь, но не был в состоянии этого сделать.
— Осмелюсь доложить, господин поручик, — раздался голос Швейка. — Револьвер не заряжен.
— Так зарядите его.
— Осмелюсь доложить, господин поручик, патронов нет, и его будет трудновато снять со стола. С вашего разрешения, господин поручик, это Микулашек — денщик господина майора Венцеля. У него всегда, как только увидит кого-нибудь из господ офицеров, язык отнимается. Он вообще стесняется говорить. Совсем забитый ребенок, так сказать. Одним словом, — сопля. Господин майор Венцель заставляет его стоять на лестнице, а сам уходит в город. Вот он и шатается, как побирушка, по всем денщикам. Главное, была бы причина чего пугаться, а ведь он, собственно, ничего такого не натворил.
Швейк плюнул; в его тоне была слышна крайняя степень презрения к трусости денщика майора Венцеля и к его неумению держаться по-военному.