А Швейк, не вставая, сидел да сидел у телефона…
Совещание у полковника продолжалось.
Полковник Шредер развивал новейшую теорию о полевой службе и особенно подчеркивал значение минометов.
Он перескакивал с пятого на десятое, говорил о расположении фронта два месяца тому назад, на юге и на востоке, о важности тесной связи между отдельными частями, об удушливых газах, об обстреливании неприятельских аэропланов, о снабжении солдат на фронте, и потом перешел к внутренним взаимоотношениям в армии.
Разговорился об отношении офицеров к нижним чинам, нижних чинов к унтер-офицерам, о перебежчиках, о том, что пятьдесят процентов чешских солдат политически неблагонадежны.
— Да, господа, что ни говорите, но Крамарж, Шрейнер и Клофач…[103]
Большинство офицеров при этом думало, когда наконец старый пустомеля перестанет нести эту белиберду, но полковник Шредер продолжал городить всякий вздор о новых задачах новых маршевых батальонов, о павших в бою офицерах полка, о цеппелинах, о проволочных заграждениях, о присяге.
Здесь вспомнил поручик Лукаш, что в то время когда весь маршевый батальон присягал, бравый солдат Швейк к присяге приведен не был, так как в то время сидел в дивизионном суде.
И, вспомнив это, он вдруг рассмеялся.
Это было что-то вроде истерического смеха, которым он заразил нескольких офицеров, среди которых сидел.