Майор был, очевидно, мечтатель-романтик. Он говорил еще о там, что, собственно говоря, надо искать какие-то нити, а вовсе не достаточно отправить на тот свет одного только человека. Ведь смертный приговор является лишь результатом предварительного следствия, которое, несомненно, даст полную картину, которая… и нити, которые…

Он так и не смог выпутаться из этих «нитей», но все его поняли и одобрительно закивали головами, даже и сам генерал, которому Майоровы «нити» особенно понравились, когда он представил себе, сколько на концах их повиснет новых военно-полевых судов. Поэтому он больше не возражал и потребовал, чтобы запросили бригаду, действительно ли в составе 91-го пехотного полка числится ординарец Иосиф Швейк и когда и при каких обстоятельствах таковой перешел на сторону русских.

В продолжение этих переговоров Швейка охраняли в коридоре два штыка; затем его снова вызвали и еще раз спросили, какого он полка. Наконец, его отправили в гарнизонную тюрьму.

Когда генерал Финк после этого безрезультатного заседания палевого суда вернулся к себе, он лег на диван и стал думать о том, как бы ускорить дело.

Он был твердо убежден, что ответ будет получен незамедлительно, но все же не с той быстротой, которой отличались его военно-полевые суды; кроме того предстояла еще процедура духовного утешения осужденного, которая только зря оттягивала самую казнь на целых два часа.

«Все равно, — рассуждал генерал Финк, — ведь мы можем предоставить ему, чтобы не терять времени, духовное утешение до вынесения приговора, до того, как будут получены сведения из бригады. Так или иначе, а висеть он будет!»

Генерал Финк велел позвать фельдкурата Мартинеца.

Это был несчастный законоучитель из Моравии, у которого начальник был такой дрянью, что подчиненный предпочел уйти от него на военную службу. Он был искренно верующим человеком и с прискорбием вспоминал своего духовного пастыря, который медленно, но верно шел по пути полного морального разложения: пил сливянку, как сапожник, и однажды ночью насильно затащил в постель к нему, девственнику, цыганку из табора, которую подцепил за околицей, когда пьяный возвращался из трактира.

Фельдкурат Мартинец полагал, что в качестве духовника раненых и умирающих на поле брани он искупал вину и своего нечестивца-священника, который, возвращаясь поздно домой, имел привычку будить его и без конца повторять:

«Эх, братишка, братишка! Мне бы теперь ядреную бабенку, и больше мие ничего на свете не надо!»