— Простите, господин фельдкурат, — отозвался Швейк, — извольте мне сами приказать, чтобы я не вмешивался в ваши дела, иначе я и впредь буду защищать ваши интересы, как полагается каждому честному солдату. Этот господин совершенно прав — ему хочется уйти отсюда самому, без посторонней помощи. Да и я не любитель скандалов, я человек светский.
— Мне уже это начинает надоедать, Швейк, — сказал фельдкурат, как бы не замечая присутствия гостя. — Я думал, что этот человек нас позабавит, расскажет какие-нибудь анекдоты, а он требует, чтобы я приказал вам не вмешиваться в эти вещи, несмотря на то, что вы два раза уже имели с ним дело. В такой вечер, накануне столь важного религиозного акта, когда все помыслы мои я должен обратить к богу, он пристаёт ко мне с какой-то глупой историей о несчастных тысяче двухстах кронах, отвлекает меня от испытания своей совести, от бога и добивается, чтобы я ему ещё раз сказал, что теперь ничего не дам ему. Я не хочу больше с ним разговаривать, чтобы не осквернять этот священный вечер! Скажите ему сами, Швейк: «Господин фельдкурат вам ничего не даст».
Швейк исполнил приказ, рявкнув в самое ухо гостю.
Однако настойчивый гость остался сидеть.
— Швейк, — сказал фельдкурат, — спросите его, долго ли он ещё намерен здесь торчать?
— Я не тронусь с места, пока вы мне не уплатите, — упрямо заявила гидра.
Фельдкурат встал, подошёл к окну и сказал:
— В таком случае передаю его вам, Швейк. Делайте с ним что хотите.
— Пойдёмте, сударь, — пригласил Швейк, схватив незваного гостя за плечо. — Бог троицу любит.
И проделал своё упражнение быстро и изящно под похоронный марш, который фельдкурат выстукивал пальцами на оконном стекле.