«Теперь уж всё равно, — сказала пани Гротова, — нечего спешить одеваться. Рядом со мною достаточно места». — «У меня, милостивая государыня, действительно речь идёт о месте», — ответил я, сам не понимая, что говорю. Помню только, я рассуждал о том, что если между супругами идут раздоры, то от этого страдает, между прочим, и воспитание детей».

Далее он нам рассказал, как он быстро оделся, как вовсю удирал и как решил обо всём немедленно сообщить своему хозяину, пану Ходоунскому. По дороге он зашёл подкрепиться, а когда пришёл в контору, на нём уже был поставлен крест. Там уже успел побывать Штах, которому его хозяин приказал нанести удар Ходоунскому и показать ему, что представляет собою сотрудник его частного сыскного бюро. А Ходоунский не придумал ничего лучшего, как немедленно послать за женой пана Штендлера, чтобы она сама с ним расправилась, как полагается расправиться с человеком, которого посылают по служебным делам, а сотрудник конкурирующего учреждения застаёт его in flagranti. «С той самой поры, — говорил пан Штендлер, когда об этом заходила речь, — моя башка стала ещё больше походить на еловую шишку».

— Так будем играть в «пять — десять»?

Игра продолжалась.

Поезд остановился на станции Мошон. Был уже вечер, — из вагона никого не выпустили.

Когда поезд тронулся, в одном вагоне раздалось громкое пение. Певец словно хотел заглушить стук колёс. Какой-то солдат с Кашперских гор, охваченный религиозным экстазом, диким рёвом воспевал тихую ночь, которая спускалась на венгерские долины:

Gute Nacht! Gute Nacht!
Allen Müden sei's gebrach..
Neigt der Tag stille zu Ende,
ruhen alle fleis'gen Hande,
Bis der Morgen ist erwacht.
Gute Nacht! Gute Nacht![174]Спи, усни! Спи, усни! Очи сонные сомкни. Луч погас на небе алый, засыпай же, люд усталый, и до утра отдохни. Спи, усни! Спи, усни! (нем.)

— Halt Maul, du Elender![175]Заткнись ты, несчастный! (нем.) — прервал кто-то сентиментального певца который сразу же умолк. Его оттащили от окна.

Но «люд усталый» не отдыхал до утра. Как во всём поезде при свечах так и здесь при свете маленькой керосиновой лампы, висевшей на стенке продолжали играть в «чапари». Швейк всякий раз, когда кто-нибудь проигрывал при раздаче козырей, возвещал, что это самая справедливая игра так как каждый может выменять себе столько карт, сколько захочет.

— Когда играешь в «прикупного», — утверждал Швейк, — можешь брать только туза или семёрку, но потом тебе остаётся только пасовать. Остальные карты брать нельзя. Если же берёшь, то на свой риск.