Oh, Tannenbaum! Oh, Tannenbaum,
wie schön sind deine Blätter![296]О ёлочка, о ёлочка, как прекрасна твоя хвоя! (нем.)
Он повторял эту фразу несколько раз подряд, обогащая мелодию нечленораздельными повизгиваниями. Потом перевалился, как медвежонок, на спину, свернулся клубочком и тут же захрапел.
— Господин майор, — будил его Швейк, — осмелюсь доложить, вы наберётесь вшей!
Но это было совершенно бесполезно. Майор спал мёртвым сном.
Швейк нежно посмотрел на него и сказал:
— Ну, тогда спи, бай-бай, ты, пьянчуга, — и прикрыл его шинелью. Потом сам забрался под шинель. Утром их нашли тесно прижавшимися друг к другу.
К девяти часам, в самый разгар поисков исчезнувшего майора, Швейк слез с нар и счёл нужным разбудить господина начальника. Он стащил с него русскую шинель и весьма энергично принялся трясти, пока наконец майор не уселся на нарах. Он тупо глядел на Швейка, как бы ища у него разгадки того, что, собственно, произошло с ним.
— Осмелюсь доложить, господин майор, — сказал Швейк, — сюда уже несколько раз приходили из караульного помещения, чтобы убедиться, живы ли вы. Поэтому я позволил себе разбудить вас теперь, так как я не знаю, в котором часу вы встаёте. На пивоваренном заводе в Угржиневеси работал один бондарь. Он спал обыкновенно до шести часов утра, но если проспит хотя бы ещё четверть часика, то есть до четверти седьмого, то уже потом дрыхнет до полудня; он делал это до тех пор, пока его не выгнали с завода; со злости он потом нанёс оскорбление церкви и одному из членов царствующей фамилии.
— Ты глюпый? Так! — крикнул майор не без некоторого отчаяния, так как после вчерашнего голова его была как разбитый горшок, и ему всё ещё было непонятно, почему он здесь сидит, зачем приходили из караульного помещения и почему этот парень, который стоит перед ним, болтает такие глупости, что не поймёшь, где начало, где конец. Всё казалось ему очень странным. Он смутно вспоминал, что был уже здесь как-то ночью, но зачем?
— Я уже быль раз ночью здесь? — спросил он не совсем уверенно.