Швейк отбросил «осмелюсь доложить» и заговорил с фельдкуратом в более интимном тоне.
— Отпусти руку, говорю, — сказал он, — а не то дам тебе раза! Идём домой — и баста! Не разговаривать!
Фельдкурат отпустил дверь и навалился на Швейка.
— Тогда пойдём куда-нибудь. Только в «Цугам»[1] я не пойду, я там остался должен.
Швейк вытолкнул фельдкурата из парадного и поволок его по тротуару по направлению к дому.
— Это ещё что за птица? — полюбопытствовал один из прохожих.
— Это мой брат, — пояснил Швейк. — Получил отпуск и приехал меня навестить, да на радостях выпил, — не думал, что застанет меня в живых.
Услыхав последнюю фразу, фельдкурат, жеманно изгибаясь по направлению к воображаемым зрителям, промычал на мотив из какой-то никому не известной оперетки: «Если кто-нибудь из вас помер, пусть заявится в течение трёх дней в штаб корпуса, чтобы труп его был окроплён святой водой…» — и замолк, норовя упасть носом на тротуар.
Швейк, подхватив фельдкурата подмышки, поволок его дальше. Вытянув вперёд голову и волоча за собой ноги, как кошка с перешибленным хребтом, фельдкурат плёлся, бормоча себе под нос:
— Dominus vobiscum et cum spiritu tuo[2].