— Доволен? — спросил он.
— Дай тебе господь чего захочется.
Ночью Бинксенгубер спал беспокойно, обливался холодным потом. Ему приснился один из тех страшных снов, какие могут присниться только солдату, лежащему в палате смертников.
Снилось, будто в присутствии главного военврача и каких-то «анаралов» ему ставили градусник. Один за другим совали под мышку, а он их превращал в бесформенную груду осколков. Уничтожив таким образом девять сотен термометров, Бинксенгубер пробудился.
— Ну как? — спросил дежурный.
— Зуб на зуб не попадает.
— Значит, не полегчало? — и санитар начертал на черной Бинксенгуберовой табличке — 40,5°.
— Помилуй, — в отчаянье взмолился Бинксенгубер.
— Раздавив термометр, ты нам доставил неприятности похуже, — взорвался милосердный брат. — И если это тебе не подходит… — тут брат, поплевав на табличку, смахнул 40,5° и огромными цифрами нарисовал 42,6°.
— Ну, брат, это жестоко! — завопил Бинксенгубер. — Это ведь значит, что мне пропишут первый стол. Страшное дело! Дважды в день молоко, два кофе, две булочки — и все.