Прыгает, скачет и, танцуя, подносит выпить музыкантам, кричит:
— Помните, соседи, жив еще Мачек!
Соседи? Не соседи они ему больше. Да не все ли равно…
Ходит Мачек, ходит, под полою фляжка,
Вы ему сыграйте, он еще попляшет…
У Мазуры…
— Эй! Еще раз! — И скачет и поет Мачек: «Ой дана-дана, ой дана-дана-дан!»
Все пошло колесом. Смершанский корчмарь-христианин, музыканты, крестьяне, потолочные балки и стены, святые образки в углу, и белые двери, и цветные кунтуши — все слилось в какой-то неопределенный цвет.
Мачек в плясе вышел из дверей, быстро, как в беге, в плясе прошел по деревне, и у последней избы все вдруг закружилось перед ним: плетни, тучи на небе, гусята на лугу, и Мачек свалился, в последний раз хлопнув себя по коленям…
Сбежались крестьяне, прибежали музыканты, дети столпились вокруг.
— Мачек, ой, Мачек, вставай!
Стали поднимать — упал. Расстегнули кунтуш. Сердце не бьется, и сильная рука странно быстро холодеет.