— Прощения просим, господин жандарм, — обратился он к сопровождающему, — что, Неедлы все еще староста?
Жандарм некоторое время размышлял, стоит ли отвечать Малеку, и наконец сказал:
— Да, Неедлы все еще староста.
— Сколько я от него натерпелся, — продолжал Малек, — вечно он мне твердил: «Послушай, зачем ты просишь подаяние, лучше уж взять веревку да повеситься, коли ты ни на что не годен, надоедаешь только своим нытьем: «Сжальтесь, Христа ради, над стариком, подайте на пропитание».
Жандарм, закурив сигарету, ухмыльнулся, потому что Малек очень похоже передразнил голос старосты.
— Мой отец нищенствовал, — рассказывал дальше Малек, — и мать тоже, вот и я также. «Голодранцы вы, нищие, — говаривал Неедлы, — с такими надо разделаться. Всем вам веревку на шею и повесить в общинном лесу».
Сидевшие в купе рассмеялись.
— Вот ведь нахал, как врет, — шептала сидящая сзади бабка своей соседке. — Неедлы — добрая душа и очень толковый человек. Моему сыну устроил лицензию, ну, правда, кое-что и ему перепало, но зато лицензия на торговлю водкой в кармане. А этот Малек… Вор, каких свет не видывал. Представьте себе, милочка, он даже свячёными предметами не брезгует. Стали мы святить к пасхе крутые яйца и, пока они лежали в сакристии, этот безбожник влез туда и все съел. Брал яйца голыми руками, а они ведь свяченые были.
Между тем Малек продолжал разговор с жандармом.
— Но, думаю, и до старосты дойдет черед.