Вдруг ни с того ни с сего один из них, очень взволнованный, грубо схватил меня за плечо и заорал:
— Ха, а куда вы дели трубу, где у вас окна, двери, фундамент, крыша?
Говоря по правде, эти мелочи просто вылетели у меня из головы.
— Фундамент — это излишество, — спокойно ответил я.
Одним ударом он сбил меня с ног и, усевшись на мне верхом, заревел прямо в ухо:
— Так как же вы рассчитываете обойтись без фундамента, голубчик?
Вот так я и живу — несчастье за несчастьем, а виной всему, с позволения сказать, мой проклятый язык. Но самое худшее из того, что мне довелось пережить и что меня окончательно доконало, — это полевые работы в наше тяжелое время.
Удивительно, но я не предполагал, что работать в поле потяжелее, чем сидеть в «Унионке» и глазеть в окно на проспект Фердинанда; короче говоря, я никогда не подозревал, что людям вообще приходится работать.
До сих пор для меня самым тяжким трудом было принести домой сто листов бумаги, разрезать их на четвертушки и с этими девственно чистыми листочками бежать к издателю и выклянчивать аванс.
После моего приключения с ветеринаром я решил начать трудиться по-настоящему и посвятить себя самого и свои жировые накопления деревне.