Тут вспылил Биглер:
— Возьмите свои слова обратно! — кричал он, расценив это как страшное оскорбление немецкой нации.
Дауэрлинг немедля признался, что ляпнул это по глупости, есть за ним такой недостаток, он и сам знает.
Долго еще продолжался спор о том, как назвать собаку. В конечном счете решили подобрать что-нибудь нейтральное, остановившись на кличке «Занзибар».
Биглер заметил, что недурно было бы выкупать пса, извозившегося в грязи, пока его сюда тащили.
— Я вернусь за ним через час, — сказал Дауэрлинг, — пойду куплю поводок и ошейник.
Однако он тут же вернулся:
— И не вздумай учить его чешскому языку, а то еще немецкий забудет, — строго предупредил он Швейка, — и ни по-чешски, ни по-немецки понимать не будет.
Опасаясь, как бы за время его отсутствия собака не забыла немецкого языка, Дауэрлинг ушел. Швейк вычистил Занзибара щеткой, короткая шерсть приобрела некоторый блеск. Шкура у него была грязно-желтого цвета и напоминала выгоревшее местами австрийское знамя. Занзибару, без сомнения, случалось участвовать в собачьих драках, о чем свидетельствовал шрам на голове, придававший ему сходство с каким-нибудь буршем.
Дауэрлинг принес из города красивый ошейник с гравировкой «Für Kaiser und Vaterland»[105]За кайзера и отечество (нем.).. Эпоха была столь великой, что патриотические лозунги писали даже на ошейниках.