-- Успокоитъ ли тебя, моя дорогая, мысль, что онъ знаетъ... успокоишься ли ты, моя милая, когда узнаешь, что его заботы, его горести...
Голосъ ея задрожалъ, но она принудила себя сдѣлаться спокойнѣе.
-- Мэри! онъ прежде тебя отправился туда, гдѣ кончаются всѣ горести. Онъ теперь знаетъ, какъ ты его любила.
Странное, но не скорбное выраженіе мелькнуло на лицѣ миссъ Броунъ. Она не говорила нѣсколько времени, но потомъ мы скорѣе увидѣли, что губы ея произносятъ слова, нежели услыхали ихъ звукъ:
-- Батюшка, матушка, Гарри, Арни! Потомъ какъ-будто новая мысль набросила тѣнь на ея помрачающійся разсудокъ и она прибавила: -- но ты будешь одна, Джесси!
Миссъ Джесси это чувствовала впродолженіе безмолвія, я полагаю; потому-что слезы лились дождемъ по щекамъ ея при этихъ словахъ, и она сначала не могла отвѣчать. Потомъ она сложила руки, подняла ихъ къ небу и сказала, но не намъ:
-- Да будетъ воля Твоя!
Черезъ нѣсколько минутъ миссъ Броунъ лежала безмолвно и спокойно; и скорбь и жалобы прекратились навсегда.
Послѣ этихъ вторыхъ похоронъ, миссъ Дженкинсъ настояла, чтобъ миссъ Джесси переѣхала къ ней, а не возвращалась въ этотъ печальный домъ, который, какъ мы узнали отъ миссъ Джесси, она должна была теперь оставить, потому-что ей нечѣмъ было платить за наемъ. У ней было двадцать фунтовъ въ годъ, кромѣ процентовъ съ тѣхъ денегъ, которыя она могла выручить за мебель; но она не могла этимъ жить, и мы начали разсуждать, какими способами могла бы она добывать деньги.
-- Я могу чисто шить, сказала она: -- и люблю ухаживать за больными. Думаю также, что могу хозяйничать, если кто-нибудь захочетъ попытаться взять меня въ домоправительницы, или пойду въ лавку, въ прикащицы, если захотятъ сначала имѣть со мной терпѣніе.