Кажется теперь было понятно ея бѣснованье, а братъ ея молчалъ. Наконецъ надо же было узнать сочувствуетъ ли онъ ей.
-- Каково это тебѣ кажется, Сорстанъ? Я, такъ еле на ногахъ устояла, какъ онъ это сказалъ.
-- Знаетъ она?
-- Знаетъ! вотъ тутъ-то и есть самая возмутительная сторона дѣла.
-- Какъ это? что ты хочешь сказать?
-- Охъ, ужь и не говори! Я только-что начинала имѣть о ней хорошее мнѣніе, а теперь мнѣ кажется, что она совсѣмъ развратилась. Когда докторъ ушолъ, она приоткрыла занавѣсъ и глядѣла за меня, будто хотѣла что-то сказать (ужь не знаю какъ она все слышала; мы были у самаго окна и говорили очень тихо) Ну вотъ, я подошла къ ней, хоть ужь меня совсѣмъ отъ нея отвратило. Чтоже она? шепчетъ мнѣ, съ такою радостью: "Онъ сказалъ, что у меня будетъ ребенокъ, неправда ли?" Конечно я не могла этого скрыть отъ нея, однако сочла своею обязанностью отвѣтить ей холодно и строго. Но она точно и не смыслитъ какъ люди смотрятъ на такія вещи; она приняла это извѣстіе, какъ-будто имѣетъ право быть матерью. "Боже мой, говоритъ, благодарю тебя! О, какъ я буду стараться быть достойною!" Я ужь не могла дальше слушать и ушла вонъ.
-- Кто же при ней?
-- Мистриссъ Гогсъ. Мнѣ кажется ея нравственность не такъ возмущена этимъ, какъ я ожидала.
Мистеръ Бенсонъ снова замолчалъ. Потомъ спустя нѣкоторое время, онъ началъ:
-- Скажу тебѣ, Фэсъ, что я смотрю на это дѣло не совсѣмъ потвоему и полагаю, что я правъ.