Часть первая
I.
Заря торжественнаго дня.
Начну старымъ дѣтскимъ припѣвомъ. Въ нѣкоторомъ царствѣ, въ нѣкоторомъ государствѣ былъ городъ, въ городѣ былъ домъ, въ домѣ комната, въ комнатѣ постелька, а въ постелькѣ лежала маленькая дѣвочка. Она уже давно не спала и томилась желаніемъ встать, но не смѣла, страшась невидимой силы въ сосѣдней комнатѣ. То была нѣкая Бетти, сонъ которой не слѣдовало нарушать, пока часы не пробьютъ шесть; а тогда она, съ неизмѣнной точностью, просыпалась сама, и никого въ цѣломъ домѣ не оставляла въ покоѣ. Настало іюньское утро и, несмотря на раннюю пору, комната была полна солнечнаго свѣта и тепла.
На комодѣ, противъ маленькой канифасной постельки, на которой покоилась Молли Гибсонъ, висѣла на какой-то подстановкѣ шляпка, тщательно прикрытая отъ пыли большимъ бумажнымъ платкомъ. И изъ такой плотной и тяжелой ткани былъ этотъ платокъ, что вещица, находившаяся подъ нимъ, будь она сдѣлана изъ легкаго газа, кружева и цвѣтовъ, непремѣнно "расплюснулась бы", употребляя выраженіе Бетти. Но шляпа была изъ прочной соломы и все украшеніе ея состояло въ простой, бѣлой лентѣ, положенной вокругъ донышка и спускавшейся по обѣимъ сторонамъ въ видѣ завязокъ. Но за то изъ-подъ полей виднѣлась изящная рюшка, каждая складочка которой была хорошо знакома Молли, такъ-какъ наканунѣ она съ большимъ трудомъ ее сама складывала. Изъ рюшки выглядывалъ маленькій голубой бантикъ -- первый, который предстояло носить Молли.
Но вотъ и шесть часовъ! О томъ возвѣстилъ серебристый, мѣрный звукъ колокола, призывавшаго всѣхъ и каждаго къ дневному труду, подобно тому, какъ онъ это дѣлалъ уже въ теченіе нѣсколькихъ столѣтій. Молли быстро вскочила съ постельки, босикомъ подбѣжала къ комоду, приподняла платокъ и еще разъ взглянула на шляпку. Затѣмъ она подошла къ окну, послѣ нѣкоторыхъ усилій открыла его и въ комнату пахнулъ свѣжій утренній воздухъ. Роса уже, высохла на цвѣтахъ въ саду, но еще сверкала вдали, на высокой травѣ, въ полѣ. На первомъ планѣ лежалъ небольшой городокъ Голлингфордъ, на одну изъ улицъ котораго выходила парадная дверь домика мистера Гибсона. Тонкія струйки дыма начинали вылетать изъ трубъ коттеджей, гдѣ хозяйки уже хлопотали, приготовляя завтракъ.
Молли Гибсонъ видѣла все это; но думала только объ однохмъ: "Погода будетъ хорошая! А я такъ боялась, что сегодняшній день никогда не настанетъ; а если и настанетъ, то непремѣнно будетъ дождливый!" Сорокъ-пять лѣтъ тому назадъ удовольствія дѣтей въ провинціальномъ городкѣ были очень ограничены и незатѣйливы. Молли достигла двѣнадцатилѣтняго возраста, а въ жизни ея еще не было ни одного событія, которое могло бы сравниться съ тѣмъ, что ее ожидало въ настоящій день. Бѣдняжка, правда, лишилась матери. Это было великимъ бѣдствіемъ ея жизни, но не составляло событія въ томъ смыслѣ, о какомъ мы говоримъ. Да кромѣ того, она въ это время была слишкомъ мала и не сознавала многаго изъ того, что вокругъ нея происходило. Удовольствіе же, ожидавшее ее теперь, заключалось въ томъ, что ей предстояло впервые участвовать въ годичномъ голлингфордскомъ празднествѣ.
Маленькій, въ безпорядкѣ разбросанный городокъ, сливаясь съ окрестными полями, съ одной стороны примыкалъ къ большому парку, гдѣ жили лордъ и леди Комноръ -- "графъ" и "графиня" -- какъ называли ихъ обыкновенно горожане, въ сердцахъ которыхъ еще жило чувство феодальной преданности. Чувство это выражалось нерѣдко весьма наивными способами, смѣшными, если смотрѣть на нихъ издалека, но весьма знаменательными для того времени. Это было еще до утвержденія билля о реформѣ, но тѣмъ не менѣе, между двумя-тремя наипросвѣщеннѣйшими изъ голлингфордскихъ жителей нерѣдко происходили разговоры весьма либеральнаго свойства. Кромѣ того, въ графствѣ проживало одно знакомое семейство виговъ, время отъ времени выступавшее впередъ для того, чтобъ состязаться на выборахъ съ Комнорами, которые были тори. Читатель могъ бы предположить, что вышеупомянутые, свободно-разговаривающіе граждане, по крайней мѣрѣ допускали возможность подачи голосовъ въ пользу Гели-Гаррисоновъ, представителей ихъ собственныхъ политическихъ мнѣній. Ни чуть не бывало. "Графъ" владѣлъ замкомъ, и большая часть земли, на которой возвышается Голлингфордъ, принадлежала ему. Онъ и его домашніе кормились, лечились и до нѣкоторой степени одѣвались съ помощью добраго городскаго населенія. Отцы и дѣды голлингфордцевъ всегда подавали голоса въ пользу старшаго сына изъ Комноръ-Тоуэрса и, слѣдуя примѣру предковъ, каждый продолжалъ подавать голосъ въ пользу владѣтельнаго лорда, ни мало не заботясь о такихъ пустякахъ, какъ политическія убѣжденія.
Подобнаго рода вліяніе богатыхъ землевладѣльцевъ на ихъ болѣе смиренныхъ сосѣдей не было рѣдкимъ явленіемъ въ тѣ дни, когда еще не существовали желѣзныя дороги. И счастливо было мѣстечко, въ которомъ покровительствующее ему семейство отличалось столь почтенными качествами, какъ семейство Комноровъ. Графъ и графиня требовали покорности и повиновенія; простодушное поклоненіе горожанъ принималось ими, какъ нѣчто, принадлежащее имъ по праву. А еслибы кто изъ голлингфордцевъ осмѣлился выразить мнѣніе или убѣжденіе, несогласное съ ихъ желаніями, они бы въ изумленіи остановились, пораженные ужаснымъ воспоминаніемъ о французскихъ санкюлотахъ, которые были страшилищемъ ихъ молодыхъ лѣтъ. Но затѣмъ графъ и графиня дѣлали городу много добра; они милостиво обращались съ своими вассалами и до нѣкоторой степени заботились о ихъ благосостояніи. Лордъ Комноръ былъ весьма снисходительный землевладѣлецъ. Онъ нерѣдко бралъ бразды правленія въ собственныя руки и отстранялъ отъ дѣла своего управляющаго. Это не совсѣмъ-то нравилось послѣднему, который, впрочемъ, былъ слишкомъ богатъ и независимъ для того, чтобы черезчуръ заботиться о сохраненіи мѣста, гдѣ его распоряженія могли подвергаться измѣненіямъ всякій разъ, что милорду "вздумается сунуть носъ туда, гдѣ его не спрашиваютъ". Столь непочтительное выраженіе обыкновенно произносилось управляющимъ въ святилищѣ его собственнаго дома и означало привычку графа -- самому обращаться съ разспросами къ арендаторамъ, и собственными глазами и ушами слѣдить за ходомъ вещей въ имѣніи. Но арендаторы его за то особенно любили. Лордъ Комноръ, правда, иногда высказывалъ ужь слишкомъ большую склонность къ болтовнѣ, но графиня своей неприступностью вполнѣ искупала слабость мужа. Она бывала снисходительна только разъ въ годъ. Вмѣстѣ съ молоденькими леди, своими дочерьми, она основала школу, которая, между прочимъ, нисколько не походила на тѣ изъ нынѣшнихъ школъ, гдѣ дѣти поселянъ и ремесленниковъ получаютъ болѣе широкое умственное развитіе, нежели то, какое нерѣдко выпадаетъ на долю членовъ семействъ, занимающихъ болѣе высокое положеніе въ свѣтѣ. Нѣтъ, школа леди Комноръ была иного разряда: въ ней дѣвочекъ приготовляли быть искусными швеями, ловкими горничными и хорошими кухарками. Ихъ пріучали опрятно одѣваться въ форменное платье, изобрѣтенное самими леди изъ Комнор-Тоуэрса и состоявшее изъ бѣлаго чепчика, бѣлой пелеринки, клѣтчатаго холщевого передника и голубой юбки. При этомъ частые книксены и безпрестанно повторяемые: "слушаю-съ Ма'амъ", были, что-называется, de rigueur.
Графиня проводила въ Тоуэрсѣ только нѣсколько мѣсяцевъ въ году, и поэтому рада была завербовать для своей школы сочувствіе и помощь голлингфордскихъ дамъ. Она желала, чтобъ онѣ въ ея отсутствіе занимались ею. Многія изъ благородныхъ обитательницъ города, имѣя въ распоряженіи достаточное количество свободнаго времени, являлись на зовъ миледи и приносили въ даръ требуемыя отъ нихъ услуги, а также и шопотомъ, торопливо произносимыя восклицанія: "Ахъ, какъ это мило со стороны графини! Какъ это похоже на дорогую графиню: она всегда думаетъ о другихъ!" и т. д. Каждому новому посѣтителю Голлингфорда, въ числѣ достопримѣчательностей города, прежде всего показывалась школа графини, гдѣ съ особенной настойчивостью старались обратить его вниманіе на опрятныхъ маленькихъ дѣвочекъ и ихъ изящныя работы. Взамѣнъ всего этого леди Комноръ и ея дочери каждое лѣто, въ нарочно назначенный для того день, оказывали голлингфордскимъ дамамъ пышное гостепріимство, принимая ихъ въ великолѣпномъ тоуэрскомъ фамильномъ замкѣ, стоявшемъ въ аристократическомъ уединеніи посреди огромнаго парка, одни изъ воротъ котораго выходили почти въ самый городъ. Это годичное торжество совершалось обыкновенно въ слѣдующемъ порядкѣ. Около десяти часовъ одинъ изъ тоуэрскихъ экипажей выѣзжалъ изъ парка и по очереди останавливался у различныхъ домовъ, гдѣ жили дамы, удостоенныя приглашенія. Собравъ ихъ -- гдѣ по одной, гдѣ по двѣ -- нагруженный экипажъ возвращался, катился по гладкой, осѣненной тѣнистыми деревьями дорогѣ и останавливался у главнаго входа. Здѣсь изъ него вылетала стая нарядныхъ леди, которыя по широкимъ ступенямъ парадной лѣстницы поднимались къ тяжелой двери, ведущей въ замокъ. Затѣмъ экипажъ снова удалялся въ городъ, опять нагружался расфранчеными женщинами, и опять возвращался. И это повторялось до тѣхъ поръ, пока все общество не собиралось на лицо или внутри замка, или въ окружавшихъ его прекрасныхъ садахъ. Тогда начинали, съ одной стороны, показывать разныя достопримѣчательности, а съ другой -- сыпать изъявленія восторга и удивленія. Затѣмъ гостей угощали завтракомъ, вели въ домъ и показывали имъ собранныя тамъ рѣдкости и сокровища, а они опять ахали и восхищались. Въ четыре часа подавали кофе, и это служило сигналомъ къ разъѣзду. Появлялся экипажъ и развозилъ приглашенныхъ леди по домамъ, куда онѣ возвращались съ пріятнымъ сознаніемъ хорошо-проведеннаго дня, но въ то же время и съ ощущеніемъ усталости, вслѣдствіе усилій, какія дѣлали, чтобъ въ теченіе нѣсколькихъ часовъ держать себя прилично и точно ходить на ходуляхъ. Леди Комноръ и ея дочери тоже чувствовали нѣчто подобное: онѣ бывали довольны собой и до крайности утомлены. Послѣднее неизбѣжно при сознательномъ стремленіи сдѣлать себя пріятнымъ обществу, съ которымъ имѣешь весьма мало общаго.