Мистеръ Гибсонъ мало говорилъ о посѣтившемъ его горѣ; но всѣ подозрѣвали, что оно глубоко и сильно потрясло его. Онъ избѣгалъ изъявленій участія, и когда мисъ Фёбе Броунингъ, свидясь съ нимъ въ первый разъ послѣ того, залилась слезами, угрожавшими превратиться въ истерическій припадокъ, онъ быстро вышелъ изъ комнаты. Мисъ Броунингъ нашла этотъ поступокъ жестокимъ, что не помѣшало ей недѣли двѣ спустя придти въ сильное негодованіе отъ того, что старая мистрисъ Гуденофъ осмѣлилась усомниться въ глубинѣ чувствъ мистера Гибсона. Добрая старушка соразмѣряла его печаль съ шириною крепа на шляпѣ, который вмѣсто того, чтобы обтягивать ее всю, оставлялъ почти три дюйма ея непокрытыми. Итакъ, вопреки всему, мисъ Броунингъ продолжали считать себя лучшими друзьями мистера Гибсона въ силу привязанности, какую питали къ его покойной женѣ. Онѣ весьма охотно взялись бы за воспитаніе Молли и, безъ сомнѣнія, окружили бы ее почти материнскими попеченіями, еслибъ дѣвочку не охранялъ бдительный драконъ въ лицѣ ея няньки, Бетти, ревниво смотрѣвшей на всякое постороннее вмѣшательство въ дѣла ея питомицы. Она съ особеннымъ недоброжелательствомъ смотрѣла на тѣхъ дамъ, которыя, по своему положенію, по лѣтамъ или по характеру, были способны "дѣлать глазки" ея господину.
Положеніе мистера Гибсона, какъ доктора и какъ члена общества, вполнѣ опредѣлилось уже за нѣсколько лѣтъ до начала нашего разсказа. Онъ былъ вдовецъ и, повидимому, намѣревался остаться таковымъ до конца жизни. Вся его любовь сосредоточивалась на Молли; но даже и съ ней, въ минуты наиболѣе нѣжнаго настроенія духа, онъ рѣдко и мало высказывался. Самымъ его ласковымъ для нея названіемъ было -- гусенокъ; онъ очень любилъ съ нею шутить и надъ нею подтрунивать. Къ людямъ, дающимъ слишкомъ много воли своимъ чувствамъ, онъ питалъ нѣкотораго рода презрѣніе, вѣроятно основанное на чисто медицинскомъ взглядѣ на вредныя для здоровья послѣдствія всякаго необузданнаго движенія души. Имѣя привычку говорить о предметахъ только умственныхъ, не касаясь сердечной стороны своей жизни, онъ думалъ о самомъ себѣ, что постоянно и во всемъ слушается только голоса разсудка; но въ этомъ онъ жестоко ошибался. Молли, какъ-то инстинктивно, умѣла разгадать его. Пусть папа надъ нею насмѣхался и подшучивалъ, пусть онъ ее мучилъ "самымъ жестокимъ образомъ," какъ говаривали другъ другу наединѣ миссъ Броунингъ -- Молли тѣмъ не менѣе повѣряла ему на ушко всѣ свои радости и печали, и даже охотнѣе, нежели дѣлилась ими съ Бетти, этой ворчливой, но добрѣйшей изъ женщинъ. Дѣвочка, мало по малу, научилась вполнѣ понимать отца. Ихъ взаимныя отошенія были самаго пріятнаго свойства: полушутливыя, полусерьёзныя, они имѣли характеръ довѣрчивой дружбы. Мистеръ Гибсонъ держалъ трехъ служанокъ: Бетти, кухарку и молоденькую дѣвушку, которая носила названіе горничной, но въ сущности находилась подъ командой двухъ первыхъ: можно себѣ представить, каково ей жилось! Трехъ служанокъ было бы слишкомъ много для мистера Гибсона, еслибъ онъ не имѣлъ обыкновенія, по примѣру своего предшественника, содержать двухъ "учениковъ", которые, внеся ему значительную сумму денегъ, жили у него по контракту и учились его профессіи. Они занимали въ домѣ какое-то неловкое, двусмысленное положеніе: "точь въ точь амфибіи", не безъ основанія, говорила мисъ Броунингъ. Они обѣдали вмѣстѣ съ мистеромъ Гибсономъ и съ Молли, причемъ служили имъ только помѣхой. Мистеръ Гибсонъ не умѣлъ и не любилъ поддерживать легкій пустой разговоръ, и усилія, какія онъ для этого дѣлалъ, были ему ненавистны. Но когда, ежедневно, по снятіи со стола скатерти, два неуклюжіе мальчугана съ радостной поспѣшностью вскакивали со своихъ стульевъ, отвѣшивали ему по поклону и, толкая другъ друга, быстро исчезали изъ столовой -- имъ овладѣвало чувство недовольства, какъ послѣ дурно выполненной обязанности. Онъ могъ слышать ихъ топотъ, когда они бѣжали по коридору, задыхаясь отъ сдержаннаго смѣху. Но это недовольство только еще болѣе ожесточало его и заставляло еще нетерпѣливѣе смотрѣть на неловкость и нелѣпыя выходки его питомцевъ.
За исключеніемъ чисто научныхъ занятій съ ними, мистеръ Гибсонъ рѣшительно не зналъ, что ему дѣлать съ этими мальчиками, которые постоянно смѣнялись одни другими. Ихъ взаимныя отношенія, повидимому, заключались въ томъ, чтобы какъ можно болѣе досаждать другъ другу: онъ -- сознательно, они -- безсознательно. Разъ или два мистеръ Гибсонъ заявлялъ о своемъ намѣреніи не принимать болѣе новыхъ учениковъ и назначалъ для пріема ихъ непомѣрныя цѣны, надѣясь этимъ способомъ избавиться отъ тяжкаго для него бремени. Но его репутація, какъ искуснаго доктора, приняла такіе размѣры, что всякій охотно вносилъ требуемую сумму, лишь бы доставить своему сыну возможность начать карьеру подъ руководствомъ Гибсона изъ Голлингфорда. Когда Молли минуло восемь лѣтъ, ея отецъ замѣтилъ, что дѣвочку ея возраста весьма неловко оставлять одну завтракать и обѣдать съ двумя мальчиками: ему самому занятія невсегда позволяли при этомъ присутствовать. Не столько для воспитанія Молли, сколько для устраненія этого неудобства, онъ пригласилъ къ себѣ въ домъ пожилую дѣвицу, дочь одного недавно умершаго лавочника, оставившаго свою семью въ весьма стѣсненныхъ обстоятельствахъ. Эта дѣвица приходила къ Молли каждое утро передъ завтракомъ, и оставалась съ нею до возвращенія ея отца, или, если его что нибудь долго задерживало, до той минуты, какъ она ложилась въ постель.
-- Ну, миссъ Эйръ, говорилъ докторъ наставницѣ наканунѣ дня, когда ей надлежало вступить въ отправленіе ея новыхъ обязанностей: -- вы должны дѣлать хорошій чай и присматривать за обѣдомъ, за молодыми людьми. Вамъ вѣдь тридцать-пять лѣтъ, не правда ли? Постарайтесь же заставить ихъ говорить -- если не разумно, что, кажется, свыше человѣческихъ силъ, то, по крайней мѣрѣ, безъ заиканій и хихиканій. Не учите Молли слишкомъ многому: пусть она шьетъ, читаетъ, пишетъ и считаетъ; я хочу, чтобъ она какъ можно долѣе оставалась ребенкомъ. Если же я замѣчу, что ее учатъ болѣе, чѣмъ я того желаю, то я самъ примусь за ея воспитаніе. Я даже не увѣренъ, нужно ли чтеніе и письмо. Многія весьма добрыя и хорошія женщины выходятъ замужъ, не умѣя написать своего имени и замѣняя его крестомъ. Но намъ слѣдуетъ сдѣлать маленькую уступку общественнымъ предразсудкамъ, и потому, мисъ Эйръ, вы можете учить ее читать.
Мисъ Эйръ слушала съ изумленіемъ и въ глубокомъ молчаніи, но въ то же время съ твердою рѣшимостью повиноваться доктору, который былъ такъ добръ къ ея семейству. И такъ она заваривала крѣпкій чай; за обѣдомъ, какъ въ присутствіи такъ и въ отсутствіи хозяина, она надѣляла мальчугановъ большими порціями кушаньевъ и даже съумѣла развязать имъ языки, что особенно ей удавалось, когда мистера Гибсона не бывало дома. Она учила Молли читать и писать, а затѣмъ, честно выполняя свое обѣщаніе, старалась оставлять ее въ полномъ невѣдѣніи на счетъ другихъ наукъ. Только послѣ продолжительной и упорной борьбы удалось Молли выпросить себѣ у отца уроки французскаго языка и рисованія. Онъ все боялся, чтобъ она не научилась слишкомъ многому, хотя ему рѣшительно нечего было этого бояться: учителя, сорокъ лѣтъ тому назадъ посѣщавшіе маленькіе городки, въ родѣ Голлингфорда, не отличались сами большими познаніями въ преподаваемыхъ ими предметахъ. Разъ въ недѣлю Молли посѣщала танцовальный классъ въ залѣ главной гостинницы подъ вывѣской: "Комморскій гербъ". Останавливаемая отцомъ въ каждой новой попыткѣ пріобрѣсти какое либо познаніе, она читала всякую попадавшуюся ей въ руки книгу украдкой и съ наслажденіемъ, какое чувствуется при вкушеніи запретнаго плода. Для своего положенія въ свѣтѣ мистеръ Гибсонъ имѣлъ весьма хорошую библіотеку. Медицинскія книги хранились въ кабинетѣ отца, и потому были недоступны Молли; но всѣ другія книги она или прочла или пробовала прочесть. Лѣтомъ она любила заниматься, сидя въ дуплѣ вишневаго дерева, гдѣ и пачкала платья зелеными пятнами, которыя отравляли жизнь Бетти. Но несмотря на этого "червя, сокрытаго въ цвѣткѣ", Бетти отличалась крѣпкимъ здоровьемъ, проворствомъ и въ полномъ смыслѣ слова процвѣтала. Она была единственнымъ темнымъ пятномъ въ жизни мисъ Эйръ, которая во всѣхъ другихъ отношеніяхъ чувствовала себя вполнѣ счастливой. Она очень радовалась тому, что нашла себѣ приличное занятіе и хорошее вознагражденіе въ то время, какъ наиболѣе въ томъ нуждалась. Но Бетти, въ теоріи совершенно согласная съ мнѣніемъ мистера Гибсона на счетъ необходимости взять для Молли гувернантку, на практикѣ страшно возставала противъ всякого раздѣленія власти во всемъ, что касалось дѣвочки, которая со дня смерти мистрисъ Гибсонъ была ея питомицей, мучительницей и любимицей. Она съ самаго начала стала въ позицію строгаго судьи всѣхъ словъ и поступковъ мисъ Эйръ, и никогда не скрывала своего неодобренія. Впрочемъ, она не могла не чувствовать уваженія къ терпѣнію и добросовѣстности доброй леди -- мисъ Эйръ была въ полномъ и наилучшемъ значеніи слова, настоящая "леди", хотя и занимала въ Голлингфордѣ скромное мѣсто дочери лавочника. Однако, это не мѣшало Бетти жужжать около нея съ неотвязчивостью комара и быть всегда на готовѣ, если не кусаться, то, по крайней-мѣрѣ, колоть изъявленіемъ своего неудовольствія. Мисъ Эйръ совершенно неожиданно нашла себѣ защитницу въ Молли, и это было тѣмъ удивительнѣе, что Бетти, обыкновенно, начиная свои нападки, какъ-бы имѣла въ виду оградить дѣвочку отъ какихъ-то мнимыхъ притѣсненій. Но Молли, возмущенная несправедливостью подобнаго образа дѣйствій, день ото дня все болѣе и болѣе привязывалась къ мисъ Эйръ и уважала ее за исполненное достоинства терпѣніе, съ какимъ она переносила оскорбленія, доставлявшія ей гораздо болѣе печали, нежели даже думала Бетти. Мистеръ Гибсонъ помогъ ея семейству въ нуждѣ, и она не хотѣла тревожить его своими жалобами, боясь доставить ему хотя бы минутное неудовольствіе. И она была за то вполнѣ вознаграждена. Бетти искушала Молли разнаго рода болѣе или менѣе соблазнительными внушеніями, но дѣвочка мужественно сопротивлялась и вопреки всему продолжала прилежно заниматься шитьемъ или трудиться надъ ариѳметической задачей. Бетти отпускала на счетъ мисъ Эйръ грубыя шутки, Молли оставалась невозмутимо серьёзной, какъ-бы ожидая объясненія непонятныхъ для нея словъ, а, какъ извѣстно, для шутниковъ нѣтъ ничего непріятнѣе необходимости переводить свои остроты на удобопонятный языкъ и указывать, гдѣ въ нихъ скрывается жало. Иногда Бетти случалось совершенно забываться и говорить дерзости мисъ Эйръ въ глаза. Но, когда это дѣлалось подъ мнимымъ предлогомъ защиты Молли, дѣвочка приходила въ неописанное негодованіе, и съ такой силой вступалась за свою гувернантку, что сама Бетти смущалась. Въ такихъ случаяхъ, она всегда обращала гнѣвъ Молли въ шутку и старалась къ тому склонить мисъ Эпръ
-- Господи благослови и помилуй ребёнка! говорила она: -- можно подумать, что я злая калѣка, а она воробушекъ съ растопыренными крылушками, сверкающими глазками и носикомъ, готовымъ заклевать меня за то, что я осмѣлилась заглянуть въ его гнѣздышко. Полно, дитя! Если тебѣ пріятнѣе сидѣть въ душной комнатѣ и твердить уроки, чѣмъ ѣздить на возу съ сѣномъ или кататься съ Джобомъ Донкинымъ -- то это твое дѣло, а не мое. Она маленькая злючка, не правдали? и въ заключеніе Бетти улыбалась и подмигивала мисъ Эйръ. Но бѣдной гувернанткѣ было не до смѣху, и сравненіе Молли съ воробушкомъ пропало для нея даромъ. Она была добра и въ высшей степени совѣстлива, но зная изъ опыта своей семейной жизни, какіе горькіе плоды приноситъ неумѣнье владѣть собою, спѣшила сдѣлать Молли выговоръ. Дѣвочка печалилась, находя весьма жестокимъ, что ее порицаютъ за то, что въ ея глазахъ было справедливымъ негодованіемъ, вызваннымъ дурнымъ поступкомъ Бетти. Но это были только маленькія горести весьма счастливаго дѣтства.
IV.
Сосѣди мистера Гибсона.
Такимъ образомъ дни Молли текли спокойно и однообразно въ кругу добрыхъ, любящихъ ее людей. Въ жизни ея не было событія важнѣе того, что ее позабыли въ Тоуэрсѣ. Ей пошелъ семнадцатый годъ, она сама сдѣлалась посѣтительницей въ школѣ графини, но никогда болѣе не присутствовала на годичномъ праздникѣ, даваемомъ знатнымъ семействомъ. Не трудно было найдти предлогъ, чтобы не ѣхать въ замокъ, къ тому же воспоминаніе проведеннаго тамъ дня, было не слишкомъ-то пріятно, хотя Молли не разъ приходило на умъ, что она не прочь была бы снова взглянуть на сады.
Лэди Агнеса вышла замужъ; дома оставалась одна лэди Гарріета. Лордъ Голлингфордъ, старшій сынъ, лишился жены и съ тѣхъ поръ, какъ овдовѣлъ, гораздо чаще бывалъ въ Тоуэрсѣ. Онъ былъ высокъ ростомъ, некрасивъ собой и его считали столь же гордымъ, какъ и графиню, его мать; но въ сущности онъ былъ только робокъ и не умѣлъ вести пошлыхъ, но нерѣдко необходимыхъ въ общежитіи разговоровъ. Онъ затруднялся что сказать людямъ, которыхъ привычки и интересы были другіе. Онъ былъ бы очень благодаренъ тому, кто подарилъ бы ему книгу, заключающую въ себѣ образчики разговоровъ, и прилежно затвердилъ бы ее наизусть. Онъ нерѣдко завидовалъ разговорной способности своего отца, который любилъ говорить со всякимъ, кто ему попадался на глаза, и не замѣчалъ несообразности въ его рѣчахъ. Вслѣдствіе природной сосредоточенности и робости, лордъ Голлингфордъ не пользовался популярностью, несмотря на свою доброту, простосердечіе и серьёзное образованіе, которое упрочило за нимъ почетное мѣсто въ кругу европейскихъ ученыхъ. Въ этомъ отношеніи голлингфордцы имъ гордились. Они знали, что этотъ высокій, серьёзный, нѣсколько неуклюжій наслѣдникъ Тоуэрса пользовался большимъ уваженіемъ за свой умъ и что онъ сдѣлалъ два или три открытія, хотя никто изъ нихъ не умѣлъ сказать, въ какой отрасли науки. Но тѣмъ не менѣе весьма пріятно было указывать на него иностранцамъ, посѣщавшимъ маленькій городокъ, и говорить: "это лордъ Голлингфордъ -- знаменитый лордъ Голлингфордъ, знаете? Вы, конечно, о немъ слышали, онъ такой ученый!" Если посѣтитель зналъ его имя, то ему, конечно, были извѣстны и права его на знаменитость. Если же онъ о немъ никогда не слыхалъ, то изъ десяти случайностей возможна была развѣ только одна, чтобы онъ не постарался скрыть своего невѣжества и не сдѣлалъ вида, будто знаетъ лорда и настоящій источникъ его славы.