-- Вы, конечно, думаете о вашей дочери. Какъ дурно было съ моей стороны начать этотъ разговоръ! Милое дитя! Какъ хорошо я помню ея кроткое, миленькое личико, когда она спала у меня на постели! Я полагаю, она теперь уже совсѣмъ взрослая дѣвица. Она, должно быть, однихъ лѣтъ съ моей Цинціей. Какъ бы я желала ее видѣть!
-- Я надѣюсь, вы ее увидите, я самъ этого желаю. Мнѣ очень хотѣлось бы, чтобъ вы полюбили мою бѣдную, маленькую Молли, какъ вашу собственную... Онъ съ усиліемъ проглотилъ что-то стоявшее у него поперегъ горла и душившее его.
"Сдѣлаетъ ли онъ предложеніе? Сдѣлаетъ ли?" думала она, и начала дрожать, въ ожиданіи того, что онъ еще скажетъ.
-- Можете ли вы полюбить ее, какъ вашу дочь? Не дадите ли вы мнѣ права представить васъ ей, какъ ея будущую мать, какъ мою жену?
Вотъ оно! Наконецъ сдѣлано, умно или глупо, но сдѣлано! А между тѣмъ, лишь только слова эти были произнесены, у него въ головѣ мелькнулъ вопросъ насчетъ благоразумія совершоннаго имъ шага.
Она закрыла лицо руками.
-- О, мистеръ Гибсонъ! сказала она, и къ его удивленію, а еще болѣе къ своему собственному, истерически зарыдала: но вѣдь какое облегченіе было наконецъ знать, что болѣе не прійдется самой добывать свой хлѣбъ!
-- Моя милая... моя дорогая, утѣшалъ онъ ее словами и ласками, но въ то же время былъ въ нерѣшимости, какое ей дать имя. Она, успокоившись немного, поспѣшила сама вывести его изъ затрудненія:
-- Зовите меня Гіацинтой -- вашей Гіацинтой. Я ненавижу имя "Клеръ". Оно напоминаетъ мнѣ мое званіе гувернантки, и прошлое время, которое теперь не должно болѣе возвращаться.
-- Такъ. Но васъ въ этомъ семействѣ очень любили и цѣнили.