-- О, папа, папа! Я сама не своя!... Я рѣшительно не знаю, что мнѣ сказать объ этомъ ужасномъ, ненавистномъ...
Онъ вывелъ изъ конюшни лошадь. Молли не знала, слышалъ онъ или нѣтъ ея воззваніе. Вскочивъ въ сѣдло, онъ обратилъ къ ней блѣдное угрюмое лицо и сказалъ:
-- Для насъ обоихъ лучше, если я немедленно уѣду. Мы можемъ наговорить другъ другу такихъ вещей, которыя нелегко забываются: и ты, и я, мы слишкомъ взволнованы. Къ завтрашнему дню мы поостынемъ. Ты успѣешь обсудить дѣло и увидишь, что во всемъ этомъ прежде всего имѣлась въ виду твоя польза. Ты можешь сказать мистрисъ Гамлей; я самъ намѣревался это сдѣлать. Завтра я опять пріѣду. Прощай, Молли.
Онъ скрылся изъ виду. Стукъ лошадиныхъ копытъ по круглымъ камнямъ мощеной аллеи давно умолкъ, а Молли все еще стояла, защищая рукой глаза отъ солнечныхъ лучей, и продолжала смотрѣть въ пустое пространство, гдѣ исчезла фигура ея отца. У нея сперло дыханіе въ груди; только разъ или два она попробовала вздохнуть, но вздохъ ея окончился рыданіемъ. Она не хотѣла вернуться въ домъ, боялась встрѣтиться съ мистрисъ Гамлей и не могла забыть ни послѣдняго взгляда, ни послѣднихъ словъ отца.
Она вышла въ боковую калитку, черезъ которую садовники обыкновенно вносили въ садъ свои орудія и которая вела въ уединенную аллею, сокрытую отъ глазъ массой кустарника, ползучими растепілми и высокими деревьями съ переплетенными вѣтвями. Никто не будетъ знать, гдѣ она, да и некому ея хватиться, прибавила она мысленно съ неблагодарностью, свойственной сильному горю. У мистрисъ Гамлей есть мужъ, дѣти, свои домашніе интересы. Она, правда, очень добра и привѣтлива, но въ настоящую минуту сердце Молли было преисполнено печали, которую она не хотѣла повѣрять постороннему лицу. Она быстрыми шагами направилась къ скамьѣ, окруженной почти со всѣхъ сторонъ гибкими вѣтвями плакучей ивы и поставленной на площадкѣ въ концѣ аллеи по другую сторону лѣса, который здѣсь оканчивался, а за нимъ начиналась легкая покатость луговъ и полей. Аллея эта, повидимому, для того и была проложена, чтобъ открывать видъ на мирный, облитый солнечнымъ свѣтомъ ландшафтъ, состоявшій изъ деревьевъ, церковнаго шпица, двухъ-трехъ коттеджей съ красными крышами и возвышавшагося вдали холма. Можетъ быть, въ былое время, когда въ замкѣ жило большое семейство Гамлеевъ, по этой самой террасѣ прогуливались леди въ фижмахъ и джентльмены въ парикахъ и со шпагою на боку. Но теперь никто здѣсь не гулялъ, и эта аллея почти никѣмъ не посѣщалась. Иногда только сквайръ и его сыновья проходили по ней, направляясь къ калиткѣ, открывавшейся прямо въ поле. Молли даже сомнѣвалась, чтобъ кто либо, кромѣ нея, зналъ о существованіи скамьи подъ плакучей ивой. Число работавшихъ въ паркѣ садовниковъ было весьма ограниченно, и обязанность ихъ состояла исключительно въ томъ, чтобъ поддерживать въ чистотѣ и надлежащемъ порядкѣ огородъ, да ту часть сада, которая посѣщалась семействомъ и была расположена но близости къ дому.
Дойдя до скамьи, Молли неудержимо отдалась своей печали. Она не искала анализировать причину душившихъ ее слезъ и рыданій. Ея отецъ хотѣлъ вторично жениться; ея отецъ на нее сердился; она поступила дурно, и онъ уѣхалъ недовольный; она лишилась его любви; онъ собирался жениться вдали отъ нея, его дочери; онъ позабылъ ея милую-милую мать. Всѣ эти мысли въ безпорядкѣ толпились у нея въ головѣ. Она страшно устала отъ слезъ и рыданій и на минуту умолкла, чтобъ отдохнуть; но затѣмъ насталъ новый пароксизмъ отчаянія. Она бросилась на землю и прислонилась къ старой, поросшей мхомъ скамьѣ. Она то закрывала лицо руками, то крѣпко, крѣпко сжимала ихъ, какъ-бы думая физической болью заглушить нѣсколько нравственное страданіе.
Она не примѣтила Роджера Гамлея, возвращавшагося съ полей, и не слышала, какъ онъ стукнулъ маленькой, бѣлой калиткой. Онъ ходилъ отыскивать насѣкомыхъ въ пруду и канавахъ съ водой, и теперь возвращался съ мокрой сѣткой, въ которой заключались найденныя имъ сокровища. Онъ шелъ домой завтракать, всегда чувствуя къ этому времени сильный апетитъ, хотя по теоріи и презиралъ завтраки. Но мать любила, чтобъ онъ на нихъ присутствовалъ. Она до завтрака обыкновенно оставалась наверху и рѣдко показывалась кому либо изъ домашнихъ. Итакъ, ради нея онъ жертвовалъ своей теоріей, вопреки которой всегда съѣдалъ завтракъ съ большимъ удовольствіемъ.
Проходя по площадкѣ на возвратномъ пути, онъ не замѣтилъ Молли и уже сдѣлалъ шаговъ двадцать далѣе, какъ вдругъ увидѣлъ въ травѣ одно рѣдкое растеніе, цвѣтокъ котораго давно желалъ имѣть, но до сихъ поръ еще не находилъ. Немедленно положилъ онъ на землю сѣтку, искусно свернувъ ее такъ, чтобъ изъ нея ничто не могло выпасть, и легкими шагами отправился за своей находкой. Онъ такъ любилъ природу, что безсознательно, но уже въ силу привычки, всегда избѣгалъ безъ нужды топтать растенія: кто могъ знать, какія заключались въ нихъ семена или насѣкомыя, которыя могли оказаться впослѣдствіи весьма рѣдкими и замѣчательными явленіями?
Такимъ образомъ онъ по обходной тропинкѣ добрался до плакучей ивы и до скамейки, которая съ этой стороны была гораздо болѣе на виду. Онъ остановился, примѣтивъ на землѣ чье-то свѣтлое платье. Кто-то лежалъ на скамьѣ, но такъ спокойно, совершенно неподвижно, точно въ обморкѣ. Онъ выжидалъ. Черезъ минуту послышалось рыданіе и затѣмъ слова. Мисъ Гибсонъ восклицала сквозь слезы:
-- О папа, папа! Еслибъ онъ только воротился!