Старуха завела его в довольно отдаленную часть города, и он едва выбрался из узких улочек, да к тому же там еще была толчея, ибо, как ему сдавалось, где-то поблизости появился карлик; то и дело слышались крики: «Эй, взгляните-ка на уродца-карлика! Откуда взялся такой карлик? Ну и длинный же у него нос, а голова совсем ушла в плечи, а руки какие темные и безобразные!» В другое время он бы сам побежал за народом, потому что больше всего на свете любил глазеть на великанов и карликов или на необычайные заморские наряды, но сейчас ему надо было торопиться к матери.
Когда он пришел на базар, на него напал страх. Мать сидела еще там, и в корзине у нее было порядочно плодов, значит, он проспал не очень долго, но уже издали она показалась ему очень печальной: она не зазывала проходивших покупателей, а сидела, подперев голову рукой, и когда он подошел поближе, ему почудилось, будто она бледнее обычного. Он медлил, не зная, как поступить; наконец собрался с духом, подкрался к ней сзади, ласково положил ей руку на плечо и сказал:
— Мамочка, что с тобой? Ты сердишься на меня?
Женщина обернулась, но тут же отпрянула с криком ужаса.
— Чего тебе от меня надобно, уродливый карлик! — воскликнула она. — Ступай, ступай прочь! Терпеть не моту подобных глупых шуток!
— Но что с тобой, мама? — опросил Якоб, совсем перепугавшись. — Тебе, верно, неможется; почему ты гонишь прочь собственного сына?
— Сказала тебе, ступай своей дорогой! — раздраженно ответила Ганна. — С меня ты, мерзкий урод, своим кривляньем ничего не заработаешь.
«Верно, бог лишил ее разума, — в страхе подумал малыш. — Что мне теперь делать, как довести ее до дому?» — Милая мамочка, приди в себя, посмотри на меня хорошенько, — я ведь твой сын, твой Якоб.
— Нет, теперь шутка становится слишком наглой, — крикнула Ганна, обращаясь к соседке, — вы только взгляните на урода-карлика, что стоит тут и отпугивает всех покупателей, да еще смеет издеваться над моим горем. Говорит — я твой сын, твой Якоб, ах он бесстыдник!