— Так что же нам делать? — спрашивал механик. — Петь? Нельзя, на наши песни только хуже сбегутся; загадки задавать? Да за этим не просидишь целой ночи. А знаете что? Давайте рассказывать! Что хотите, сказки ли, быль-ли, все равно; один будет говорить, а остальные слушать.
— На это я согласен, — сказал проезжий барин, — только с условием, чтобы не мне начинать. Вы народ мастеровой, много между людьми третесь и больше нашего знаете о чем порассказать.
— Да, бывает что и знаешь кое-что, — сказал механик, — а вы зато не даром над книгами сидите, тоже что-нибудь вычитаете и нам бы хорошо про то послушать. Вы должно быть ученый какой или студент.
— Нет, не ученый, но студент, — отвечал тот. — Нас распустили на лето, и я еду домой. Правда ваша, что мы сидим над книгами, но рассказать из них трудно да почти и невозможно, не займет это вас.
— А по мне хороший рассказчик лучше всяких карт, — сказал извощик. — Я иногда даром вожу только за сказки: если кто возьмется мне рассказывать, так с собой посажу и ничего с него не возьму.
— Ну уж и я охотник до сказок, — сказал золотовщик, — бывало мы с хозяином только из-за того и ссорились, что читал я много: книжку возьму, а работа стоит. Ну начинай же, — сказал он механику, — да смотри, что-нибудь хорошенькое рассказывай: ведь я тебя знаю, ты такой мастер, что как начнешь, так до свету не кончишь.
Механик выпил свой стакан, крякнул и затем начал.
Предание о золотом
огенцоллерн, — в былое время славный город верхней Швабии, — стоит на высоких крутых скалах. Смелых и храбрых принцев его знали и боялись не только в околодке, но и во всей Германии. За несколько сот лет там княжил странный граф: он хоть и не притеснял народа и не беспокоил соседей, но не смотря на это его все-таки не любили. Вечно сумрачный, ворчливый, он не отвечал на поклоны и не входил в разговоры с подданными. Кроме любимых слов его: «Сам знаю! Вздор все!» других от него не слыхивали. Он сердился и ругался из-за всякой безделицы, но никогда никого не бивал. За угрюмый нрав его прозвали «Цоллернской непогодицею».