понедельник утром Петер пошел на завод и нашел там не только рабочих, но и других людей, не особенно приятных, а именно исправника и несколько полицейских. Исправник вежливо поздоровался с ним, спросил как он почивал, затем достал длинный список — в нем все значились его долги.
— В состоянии вы заплатить, или нет? — сурово спросил исправник. — И нельзя ли поскорее? У меня времени мало.
Петер растерялся, признался, что у него ничего нет, и предоставил полиции описывает и завод, и дом, и конюшни, и сараи — все, все. Когда исправник со своими помощниками занялся этим делом, он про себя подумал: — «В бор недалеко. Если Стеклушка меня надул, попробую с Чурбаном». Он побежал так быстро, как будто гналась за ним по пятам. Когда он мчался мимо того места, где он в первый раз говорил со Стеклушкой, ему показалось, будто невидимые руки старались удержать его; но он вырвался и добежал до границы, т. е. до рва, который он хорошо запомнил. Едва он успел прокричать, еле переводя дух: «Чурбан! Господин Чурбан!» — как великан с багром уже стоял перед ним.
— Ага! Пришел небось? — захохотал Чурбан. — Что, брат? Облупили молодца? Ну полно, не тужи. Все твои беды от этого дрянного Стеклушки. Если уж дарить, то надо дарить не скупясь, не так, как этот маленький скряга. Пойдем ко мне; потолкуем и посмотрим, сойдемся ли в цене.
«В цене сойдемся ли?» — подумал Петер. — «Что может он у меня потребовать? Что я могу ему продать? В кабалу, что ли, возьмет меня, чтоб я ему отслужил?» Они сначала шли круто в гору, потом вдруг очутились на краю глубокого, отвесного обрыва. Чурбан спрыгнул с него как ни в чем не бывало, но каков же был испуг Петера, когда его проводник вдруг вырос перед ним с башню, протянул ему ладонь, такую широкую как стол, и пригласил его сесть на эту руку! Однако не время было рассуждать: Петер сел на руку и зажмурился, а когда почувствовал под собою землю и открыл глаза, увидел Чурбана в прежнем виде, а в нескольких шагах — обыкновенный крестьянский дом. Светелка, в которую они вошли, отличалась от других только тем, что в ней, по-видимому, никто не жил. Все же убранство — деревянные стенные часы, широкие лавки, полки со всякой утварью — было такое же как везде. Чурбан усадил гостя к большому столу, вышел и воротился с большой кружкой вина и стаканами. Он налил гостю вина и завлек его в разговор о всякой всячине, и сам тоже много рассказывал о чужих краях, о прекрасных городах и реках — да так его разохотил, что он прямо признался, что смерть хотелось бы попутешествовать.
— Отчего-же, — с притворным добродушием возразил ему на это Чурбан, — можно и попутешествовать, и делом позаняться; мало ли что можно бы, только храбрость нужна, твердость, спокойный дух, а против этого есть помеха — глупое сердце. Вспомни-ка: сколько раз ты ощущал и в голове и в груди мужество и силу на какое-нибудь предприятие, а сердце завозится, заколотится, ты и струсишь, смутишься. А оскорбления? Незаслуженные обвинения? Не стыдно ли обращать внимание на такие пустяки? Разве тебе в голову ударило, когда тебя вчера обвинили обманщиком и негодяем? Или живот заболел, когда исправник пришел описывать твое имущество? Скажи сам — где ты почувствовал боль?
— В сердце, — отвечал Петер, прижимая руку к высоко поднимающейся груди; ему и теперь казалось, что сердце у него то куда-то глубоко западает, то выскочить хочет.
— Ты перебросал много сот гульденов на всяких нищих и попрошаек — какая тебе от этого польза? Пожелали тебе всяких благ и здоровья, но разве ты от этого стал здоровее? За половину этих брошенных денег ты мог бы держать хорошего доктора, а это для твоего здоровья было бы полезнее. А что тебя заставляло доставать из кармана деньги каждый раз, как нищий протягивал к тебе свою изодранную шапку? Сердце, опять-таки сердце, а не глаза и не язык, не руки и не ноги. Ты, как говорится, слишком все принимал к сердцу — так или нет?
— Но что же мне делать? Как это изменить? Вот хоть бы теперь: я всеми силами стараюсь его сдержать, а оно бьется до боли.