Настала зима, и тут-то племянник явился во всем блеске. Только там и веселились, где он был; без него вечер не в вечер. Грюнвизельцы разучились слушать умные речи, им только и нравился грубый разговор на коверканном немецком языке. Нередко племянник потешал общество чтением стихов своего сочинения, но злые языки говорили, будто стихи его были не новы, вышли в свет еще до него.
Грюнвизельские балы были его торжеством, он сам от души веселился и воодушевлял других. Правда, и тут почтенные люди были им недовольны: он не придерживался старины, бывало прежде всегда бургомистр сам открывал бал; молодежь что познатнее распоряжалась танцами; теперь же, с тех пор как племянник появился в свет, все дамы только о нем и думали, он забрал всех в руки; ни чем не стесняясь, он подходил к избранной им даме, брал ее за руку, уводил на место, и бал начинался. Он был и распорядителем и царем бала. Дамы были очень довольны своим кавалером, и мужчины поневоле молчали.
Всего более потешали такие балы старого дядю: он с племянника глаз не сводил и постоянная улыбка была на его губах. Когда же все стремились к нему, после танцев, выразить самые восторженные похвалы его племяннику, то дядя нередко заливался громким смехом, что приписывали удовольствию его. И в самом деле племянник утешал его, но иногда и тут не обходилось без поучения и назидания со стороны дяди; случалось, что племянник как сумасшедший бросится среди танцев к музыкантам, выхватывал смычок у контрабаса и начинал пилить. Тогда дядя подходил к нему, уговаривал его, поправляя ему галстук, и племянник снова становился шелковым.
Такое поведение племянника подействовало и на прочую молодежь; свобода и вольность нравились всем, молодые люди стали подражать ему, и вскоре грюнвизельское общество нельзя было узнать, не было более той скромности в молодых людях, что прежде. Мальчики курили трубки, ходили по кабакам, носили без нужды очки, подражая знаменитому племяннику, также небрежно раскидывались в креслах и на диванах, качались на стульях, подпирали лицо кулаками, кладя оба локтя на стол, и никакие увещания матерей не действовали на них; всем им служил примером англичанин, все ссылались на него, говоря: «что позволительно ему, то можно и нам». Жалость было видеть как портились нравы и хорошие обычаи в Грюнвизеле.
Но не долго порадовалась своей свободе грюнвизельская молодежь. Зимние увеселения должны были закончиться концертом, в котором принимало участие кроме оркестра само общество. Бургомистр играл на виолончели, доктор на фаготе, аптекарь на флейте. Барышни разучили песенки и все шло отлично, но кто-то заметил, что без дуэта концерт будет не полон. Вышло затруднение, не находилось мужского голоса. Нечего было делать: за неимением другого должен был петь старый органист, когда-то известный певец. Но и тут дядя выручил из беды: оказалось, что его племянник отлично поет; наскоро разучил он дуэт с дочерью бургомистра, которая пела как соловей, и все пришли в восторг от нового доселе неслыханного достоинства племянника. Вечер приближался; все ждали с нетерпением чудного исполнения любителей.
К несчастию, старик дядя не мог присутствовать на этом концерте, он заболел и слег, поручив бургомистру надзор за племянником своим. «Он хороший малый, — говорил дядя, — но на него иногда находит, потому-то мне жаль, что я не могу сам лично быть в концерте. Если бы племянник мой стал дурить, вздумал бы коверкаться и ломаться, то пожалуйста распустите ему немножко послабее его высокий галстук, а не поможет это — то и вовсе снимите».
Бургомистр был очень доволен таким доверием.
Концертная зала была полна: собрались не только городские, но и окрестные жители. Все ждало с нетерпением такого небывалого события. Начал оркестр, за ним играл бургомистр на виолончели и аптекарь на флейте, потом пел органист, ему много хлопали также как и доктору, игравшему на фаготе.
Первая часть прошла благополучно; все ожидали второй, в которой должен был петь знаменитый дядюшкин племянник, уже явившийся в залу и обративший общее внимание своею щегольской одеждою. Он уселся в кресло, приготовленное для знатной приезжей графини, развалился, вытянул ноги, дерзко глядя в лицо всякому и даже не подумав встать, когда пришла сама графиня. Она была этим очень обижена: каково же ей было сидеть между прочими зрителями!
Во время пения органиста и игры бургомистра племянник занимался своей собакою, которую, не смотря на запрет приходить с собаками, привел с собою.