— Нет, — сказал он. — Чисто инстинктивное движение. Вы оказались взаперти, и я поспешил открыть запасный выход.
Эразм мыслил и чувствовал по-бюргерски. От разбитной морали маленькой провинциальной труппы его отделяла непроходимая стеклянная стена. Стекло есть стекло, но оно имеет толщину, и Эразм без особого смущения и не из морализаторских побуждений заглядывал во все уголки чужого пространства с таким чувством, будто оно его собственное, но в действительности запредельное для него.
Подобно тому как утопающий в последний миг своей жизни с ужасающей ясностью видит перед собой отца, мать, братьев и сестер, Эразму мгновенно представился домашний круг, где он молодым отцом семейства поглаживает по головке любимую жену, заглядывает в ее темные, лучащиеся доверием глаза и приговаривает: «Нет, нет, я по-прежнему твой и не изменю нашей взаимной верности!»
— Но это выглядело так, будто вы сломя голову бросились бежать от меня.
«Я хотел бежать от себя» — эти пять слов чуть было не сорвались с языка. Но они не были произнесены.
— Просто я с головой ушел в работу, — сказал он, — и подумал, что вот, ожила одна из теней драмы.
— В таком случае страшно сожалею, я совсем не хотела мешать вам, господин доктор.
Что мог ответить Эразм на эти слова?
— Я бы попросту не посмела, — продолжала она, — я не стала бы нарушать покой вашего святилища, если бы знала, что делать. Теперь я понимаю: произошло, что называется, осквернение святынь.
— О господи! — Он старался успокоить ее.