— И тем не менее, — так продолжил он, — его прикончил — как, впрочем, и тебя — неумолимый удар неисправимо коварной бестии, и потому с ним лучше дела не иметь.
Боже мой, ведь не об этом же речь.
Лев заурчал смиренно. Он все лизал лапу и делал вид, что ничего не слышит. А вот змея вдруг оживилась.
— Я знаю твоего господина, — начала она, — гораздо лучше тебя, милый Оперин. В свое время мы были лучшими друзьями.
После чего она разразилась длинной проповедью:
— Недооцениваете вы оба славного Бомбаста! Как можно насмехаться над учителем, которого сам Бог наделил высочайшей человеческой мудростью? Я, со своей стороны, содействовала тут немало, когда он, как это случается порой, не проявлял должной щедрости. А что касается вот этого высокочтимого льва, то он потомок того самого отца всех львов, и он играет с человеком, как играл с ним его родитель. Без этого скучным было бы его существование. В одной глубокой, темной пещере стоит крест, подле него — лампада. И вот уж много тысяч лет горит она, хотя никто не подливает масла и не меняет в ней фитиль. А на кресте распято божество, ее бог велел себя распять, стремясь познать страдание. Ведь, как известно, без страдания нет радости.
Тут пилигрим добавил:
— Это правда! Нет без страдания радости, без здоровья — болезни и без опасности — уверенности нет. Я сам познал, сколь благотворно ощущение такое — ведь сколь возвышеннее бытие, когда во власти пребываешь свирепой переменчивости льва, а не в ложной уверенности в надежности лениво-сонной жизни.
Мимо прошли четыре огонька — бог знает откуда они появились, — оживленно и шумно болтая друг с другом: отблески их мерцающего света отразились на золотой короне зеленой змеи, скользнули по гриве льва, осветили пилигрима и Иоганна Оперина. Надо сказать, что впервые эти восемь живых существ смогли увидеть себя в таком неземном блеске, и это длилось так долго, что они успели рассмотреть друг друга.
Донесся обрывок фразы одного из огоньков: