"Ничего, -- подумал Деменев, -- вот мы сейчас вам покажем!"
Он начал отстреливаться, озираясь по сторонам: он не понимал, куда могли деваться его товарищи. Но уже через несколько мгновений он понял, что товарищей нет. Очевидно, испугавшись перестрелки, невыдержанные и не закаленные в схватках помощники бросились бежать кто куда.
Тогда Деменев, которому пора было уже думать о спасении, бросил тяжелый ящик. С трех сторон путь ему был перерезан, оставалась только одна дорога -- за пакгаузы.
Пробежав немного, он понял, что попал в ловушку, ибо впереди, насколько хватало глаз, была только вода и вода, широко разлившаяся по полям. С гладкой как лист поляны он отстреливался до тех пор, пока одна из пуль не пробила ему грудь. Тогда он упал вниз лицом. Теряя сознание, судорожным зажимом пальцев вырвал клок росистой травы и стиснул его так, что зеленая травяная кровь капельками потекла на землю.
Потом пальцы разжались -- и он умер.
Бомбы были на исходе, и Алексей то и дело торопил рабочих завода, замедливших на этот раз давно обещанную доставку условленного количества.
-- Нет никаких сил, Лексей Иванович, -- отвечали ему с завода. -- Слежка такая, что до уборной без чужих глаз не дойдешь. Только примешься за работу, станешь обтачивать, глядишь, мастер идет. "Ты что такое, сукин сын, делаешь? Почему не своей работой занят?" -- и так это подозрительно он смотрит, что беда прямо.
К счастью, мастер заболел, слег на несколько дней. Поставив в проходах наблюдателей, несколько рабочих быстро принялись за дело. В то время, когда один обрезал кусок газовой трубы до нужного размера, другой делал винтовую нарезку, третий просверливал закрышку и...
Работали быстро, сосредоточенно, то и дело оглядываясь по сторонам.
-- Эх, мать твою!.. -- зло сплевывая, проговорил один и начал обертывать тряпицей порезанный в спешке палец. -- Вот и кружись тут, как черт в колесе. Того и гляди, что влипнешь за других! Хорошо им... ушли в лес -- ищи, свищи их, как ветра в поле, а тут: придут домой и заберут тебя голыми руками. Тут тебе и тюрьма, тут тебе и каторга, а дома -- баба да четверо ребятишек -- один одного меньше!