Так сказал эти тревожные слова краснозвездный всадник и умчался прочь. А отец Мальчиша подошел к стене, снял винтовку, закинул сумку и надел патронташ.
— Что же, — говорит он старшему сыну, — я рожь густо сеял, видно, убирать тебе много придется. Что же, — говорит он Мальчишу, — я жизнь круто прожил, а пожить за меня хорошо, видно, тебе, Мальчиш, останется.
Так сказал он, крепко поцеловал Мальчиша и ушел. А много ему расцеловываться некогда было, потому что теперь уже всем и видно и слышно было, как гудят за лугами тяжелые взрывы и горят за горами зори от зарева дымных пожаров».
— Так я говорю, Алька? — спросила Натка, оглядывая притихших ребят.
— Так, так, Натка! — тихо ответил Алька и положил свою ручонку на ее загорелое плечо.
«Ну, вот… День проходит, два проходит. Выйдет Мальчиш на крыльцо. Нет, не видать еще Красной Армии. Залезет Мальчиш на крышу. Весь день — с крыши не слезает. Нет, не видать. Лег он к ночи спать. Вдруг слышит он — на улице топот, у окошка стук. Выглянул Мальчиш: стоит у окна тот же всадник. Только конь худой да усталый, только сабля погнутая, темная, только папаха простреленная, звезда разрубленная, а голова повязанная.
— Эй, вставайте! — крикнул всадник, — Было полбеды, а теперь кругом беда. Много буржуищин, да мало наших. В поле пули тучами, по отрядам снаряды тысячами. Эй, вставайте, давайте подмогу!
Встал тогда старший брат и сказал Мальчишу:
— Прощай, Мальчиш. Остаешься ты один… Щи в котле, каравай на столе, вода в ключах, а голова на плечах. Живи, как сумеешь, а меня не дожидайся.