Иуда со смущением взглянул на него.
-- Он знает это? -- нерешительно спросил он.
-- Да, -- отвечал Фома, не глядя уже на него и весь уйдя в свои думы. -- Он знает все. И Он не негодует на меня, -- можешь ли ты это понять. Я видел, как Он гневался на других за их сомнения и неверие, и слышал, как Он карал их речами, в трепет приводившими меня. Но на меня Он не гневается, нет, -- это удивительно -- на меня нет!
Он шел некоторое время молча и затем продолжал:
-- Я спросил Его однажды, почему Он не гневается на меня, и умолял Его не давать мне пощады. Тогда Он только улыбнулся и ответил: "Ты дитя, Фома, а для детей у меня нет гнева!" И потом прибавил: "Ты мне дорог, Фома, своим сомнением, подобно тому, как Иоанн дорог мне своей верой". -- Я не понимаю этого, но Он так сказал. Так как же могу я оставить его!
Он умолк; Иуда тоже не возобновил разговора. Он думал: "Почему сказал он это мне, именно мне, и почему я ничего не имею ему сказать? Да и что мог бы я сказать ему, как мог бы объяснить ему то, что меня угнетает? Я и сам ведь этого не знаю".
"Уж не сомневаюсь ли я, подобно ему?" -- спросил он себя с тревогой. Но какой-то голос внутри его ответил: "Нет, я не сомневаюсь, -- я верю, что Он Христос, Божий сын!"
Не решаясь признаться себе в этом, он боялся найти нечто общее между мыслями Фомы и своими собственными; но ом ничего такого не нашел; слова его собеседника ничего в нем не всколыхнули. И, тем не менее, ему казалось, что при всех своих сомнениях и самообвинениях Фома счастливее его.
В молчании нагнали они остальных.
Вечернее солнце разливало жгучий зной и бросало прямо им в лицо свои косые лучи. Но теперь они приблизились к берегу, и ландшафт стал менее голым и унылым; кое-где маленькая купа деревьев отбрасывала тень на землю. Под одну из таких куп они и сели отдохнуть.