Отсутствие рефлексии в себя, свойственное как спинозову изложению абсолютного, так и учению об эманации в нем самом, восполняется в понятии лейбницевых монад. Односторонность какого-либо философского принципа приводит к противоположению его противоположному принципу, и, как бывает всегда, возникает их объединение, по крайней мере, как порозненная полнота. Монада есть лишь одно, некоторое рефлектированное в себя отрицательное; она есть полнота содержания мира; различное многообразие не только исчезает в ней, но отрицательным образом сохраняется. Спинозова субстанция есть (также) единство всякого содержания; но это многообразное содержание мира есть, как таковое, не внутри ее, а в ее внешней рефлексии. Поэтому монада по существу есть представляющая; но в ней, хотя она и конечна, нет пассивности, а изменения и определения внутри ее суть проявления ее внутри самой себя. Она есть энтелехия; обнаружение есть ее собственное действие. Притом монада есть определенная, отличенная от других; определенность присуща особому содержанию ее и виду и способа ее проявления. Поэтому монада есть полнота в себе, по своей субстанции, а не в своих проявлениях. Это ограничение монады находится необходимо не в полагающей саму себя или в представляющей монаде, а внутри ее бытия в себе, или, иначе, оно есть абсолютная граница, предопределение, положенное другою, отличною от нее сущностью. Далее, так как ограниченное имеет бытие, лишь относясь к другому ограниченному, монада же есть вместе с тем некоторое замкнутое внутри себя абсолютное, то гармония этих ограничений, т.е. взаимное отношение монад, находится вне их и также предустановлена некоторою другою сущностью или в себе.
Ясно, что хотя принцип рефлексии в себя составляет основное определение монады, вообще устраняет инобытие и воздействие извне и обращает изменения монады в ее собственное положение, но что, с другой стороны, зависящая от другого пассивность тем самым превращается лишь в абсолютное ограничение, в ограничение бытия в себе. Лейбниц приписывает монадам известную законченность внутри себя, некоторый вид самостоятельности; они суть сотворенные сущности. При ближайшем рассмотрении их ограничения из этого изложения оказывается, что присущее им проявление их самих есть полнота формы. Очень важно понятие, по которому изменения монад представляются, как чуждые пассивности действия, как проявления их самих, и принцип рефлексии в себя или индивидуации выступает, как существенный. Далее необходимо признавать их конечность состоящею в том, что их содержание или субстанция отличены от формы, и далее что первое ограничено, а вторая бесконечна. Но затем надлежало бы найти в понятии абсолютной монады не только это абсолютное единство формы и содержания, а также свойство рефлексии отталкивать себя от себя, как относящуюся к себе самой отрицательность, {125} в силу которого она есть полагающая и творящая. Правда, в лейбницевой системе есть также и дальнейшее, именно что Бог есть источник осуществления и сущности монад, что то абсолютное ограничение в бытии в себе монад не есть сущее в себе и для себя, но исчезает в абсолютном. Но в этих определениях проявляются лишь обычные представления, допущенные без философского развития и не возведенные в умозрительные понятия. Таким образом, принцип индивидуации не приобретает своего более глубокого обоснования; понятия отличений различных конечных монад и их отношения к их абсолютному не вытекают из самой сущности последнего или абсолютным образом, а принадлежат резонирующей, догматической рефлексии и потому не достигают внутренней связи.
Вторая глава.
ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ
Абсолютное есть единство внутреннего и внешнего, как первое, сущее в себе единство. Его изложение оказалось внешнею рефлексиею, которая имеет со своей стороны непосредственное, как преднайденное, но вместе с тем есть движение и отношение последнего к абсолютному и, как таковое, возвращает его в абсолютное и определяет оное, как простой вид и способ. Но этот вид и способ есть определение самого абсолютного, именно его первое тожество или его просто в себе сущее единство. И хотя через эту рефлексию то первое бытие в себе положено, не только как несущественное определение, но так как последнее есть отрицательное отношение к себе, то лишь через него возникает тот модус. Лишь эта рефлексия, как снимающая саму себя в ее определениях и вообще как возвращающееся внутрь себя движение, и есть истинно абсолютное тожество, а вместе с тем определение абсолютного или его модальность. Модус есть поэтому внешность абсолютного, но равным образом лишь его рефлексия в себя; иначе, он есть его собственное проявление, так что это проявление есть его рефлексия в себя и тем самым его бытие в себе и для себя.
Как проявление, которое не есть что-либо большее и не имеет иного содержания кроме того, что оно есть проявление себя, абсолютное есть, таким образом, абсолютная форма. Действительность и должна быть понимаема, как эта рефлектированная абсолютность. Бытие еще не есть действительное; оно есть первая непосредственность; его рефлексия есть поэтому становление и переход в другое; или, иначе, его непосредственность не есть бытие в себе и для себя. Действительность стоит также выше, чем осуществление. Последнее, правда, есть непосредственность, возникшая из основания и условий или из сущности и ее рефлексии. Оно есть поэтому в себе то же, что и действительность, реальная рефлексия, но еще не есть поло {126} женное единство рефлексии и непосредственности. Осуществление переходит поэтому в явление через саморазвитие содержащейся в первом рефлексии. Осуществление есть уничтоженное в основании основание; определение осуществления есть восстановление основания, и таким образом, первое становится существенным отношением, и его последняя рефлексия состоит в том, что его непосредственность положена, как рефлексия в себя, и наоборот; это единство, в котором осуществление или непосредственность и бытие в себе, основание или рефлектированное, суть только моменты, и есть действительность. Поэтому действительное есть проявление (Manifestation), оно не вовлекается через свою внешность в сферу изменения, равным образом не есть видимость себя в некотором другом, но проявляет себя; т.е. оно есть в своей внешности оно само и есть лишь внутри ее, именно как отличающее себя от себя и самоопределяющее движение, как оно само.
Но в действительности, как в этой абсолютной форме, моменты, как снятые или формальные, еще не реализованы; их различие принадлежит, таким образом, ближайше внешней рефлексии и не определено как содержание.
Действительности, как самому непосредственному единству формы внутреннего и внешнего, присуще тем самым определение непосредственности в противоположность определению рефлексии в себя; или, иначе, она есть некоторая действительность в противоположность некоторой возможности. Взаимное отношение их обеих есть третье, действительное, определенное также, как рефлектированное в себя бытие, а последнее также, как непосредственно осуществленное. Это третье есть необходимость.
Но ближайшим образом, поскольку действительное и возможное суть формальные различения, их отношение также только формально и состоит лишь в том, что и то, и другое есть положение, или, иначе, в случайности.
А тем самым, что в случайности и действительное, и возможное есть положение, они приобретают определенность в них; тем самым возникает, во-вторых, реальная действительность, с чем вместе возникают также реальная возможность и относительная необходимость.