— Так в лесу и оставил?
— Ну да — кто же их возьмет?
…Бредем по тайге с километр. И снова неожиданность. Среди деревьев стоят бревенчатые козлы. На них дорожные мешки, одеяла, охотничьи лыжи, силки. Рядом на стволе лиственницы висит прекрасный американский винчестер в футляре из нерпичьей шкуры. Тут же на сучьях развешаны орочские женские меховые костюмы — «таты», художественно расшитые голубым бисером. Невдалеке виднеется юрта, покрытая «ровдугой» — выделанной оленьей замшей.
— Здесь живет Хабаров — один из самых старых наших артельщиков, — говорит Буленко, — кстати, у него тут мой больной.
— Почему же, — интересуюсь я, — у них ценные вещи висят в тайге? Почему они не держат их в юрте?
— А это для безопасности, — разъясняет Буленко, — в юрте может начаться пожар. Вещи сгорят. А в лесу никто не тронет.
Мы нагибаемся и лезем в юрту через низкую замшевую занавеску, прихваченную жердью, чтобы не открывал ветер. В юрте сидит и занимается чаепитием вся семья Хабарова. На земляном, усеянном сучьями полу, у костра, лежит дощечка. На дощечке несколько чисто вымытых чашек, жестяной чайник, белый крупичатый хлеб, сахар и юкола. Сам хозяин, Григорий Васильевич Хабаров, предлагает нам принять участие в чаепитии. Рядом с ним сидит больной брат жены, тоже Григорий Васильевич Хабаров. Девятнадцатилетний сын владельца юрты Василий Хабаров чинит «черканы» — силки для ловли горностая. Он служит нам переводчиком. Григорий Васильевич представляет всю семью — жену Агафью Васильевну, дочь Агриппину, которая работает помощником повара в интернате артели, и еще двух дочерей: Матрену Григорьевну и Марию Григорьевну. — А другая Мария, — говорит Хабаров, — так та просто Марья. Она кочует сейчас с мужем Трифоновым.
Костер дымит. Сырые коряги шипят, дым валит в отверстие в верху юрты.
Шкуры, спальные мешки — «кукули», маленькая меховая кибитка для грудного ребенка, «таты», украшенные бисером, — таково типичное жилье кочевника-тунгуса, в котором он проводит всю свою жизнь.
Но в юрте есть нечто не совсем обычное. На сучке висит объемистый портфель, а на полу лежат несколько книжек и среди них — политграмота.