- Я, конечно, червяк в сравнении с вами, господин Стеен, - продолжал писец, - я, так сказать, былинка незаметная, а все же и "мое убожество" может быть вам до некоторой степени полезно.
- Человек человеку помогать обязан, - проговорил Госвин Стеен. - Но, пожалуйста, к делу скорее...
- Как прикажете, - униженно пояснил Беер. - Изволите, я полагаю, знать, как все в ганзейских городах дурно настроены по отношению к датчанам? Всюду ведь опять уж и о войне поговаривать начинают. К тому же и жалобы против аттердага и его насилий каждый день возрастают...
- Позвольте, вы все рассказываете вещи давно уже мне известные, - с досадой перебил писца Госвин. - Не забывайте, пожалуйста, что я ведь тоже член городского совета и в последнее время всего этого наслушался на заседаниях.
- Я позволил себе это маленькое предисловие только для того, чтобы на нем основать дальнейшую мою речь. Я вел к тому выводу, что нынешнее время менее, чем всякое другое, может благоприятствовать дружественным отношениям к датчанам.
- Опять-таки вы все рассказываете мне такое, что само собой разумеется. Ни ганзейцу, ни кому бы то ни было из честных немецких граждан не подобает теперь заигрывать и дружить с общим врагом.
- Весьма естественно, - подтвердил Беер с видимым удовольствием, - и уж, конечно, менее всего можно было бы ожидать чего-нибудь подобного от вас... Хе, хе, хе!.. Не так ли, господин Стеен?
Купец бросил на говорившего очень проницательный взгляд, который говорил ясно: "Я, право, не понимаю, как это вы решаетесь говорить со мной о подобных вещах?"
- Кто вас ближе знает, - продолжал, нимало не смущаясь, Беер, - тот, конечно, не поверит и, если даже ему это скажут, станет положительно отрицать. Но ведь здесь, в нашем добром городе Любеке, жителей много, и раны, нанесенные последней войной, не зажили и вскрываются легко при одном имени аттердага. Если поэтому пройдет по городу тот слух, что вы изволите дружить с датчанами, то ведь, согласитесь, это может сильно подорвать добрую славу вашей старой фирмы?
Госвин Стеен поднялся со своего места. Он оперся рукой на стол и, мрачно взглянув на писца, сказал: