— Потому, — промолвила она, — что мне и в жизни жить с ним, и в смерти умирать вместе с ним суждено божеством!
Гидасп еще не схватил самой сути ее слов.
— Я хвалю твое человеколюбие, дочь моя, — сказал он, — чужестранца, эллина, твоего сверстника, товарища по плену, снискавшего твою дружбу при ваших скитаниях на чужбине, ты справедливо жалеешь и желаешь спасти, но нет возможности изъять его из совершаемого священнодействия. И по другим причинам неблагочестиво было бы совсем отменить обычай победных жертвоприношений, да и народ этого не потерпит, и то едва удалось, по благости богов, заставить его отпустить тебя.
— Царь, — сказала на это Хариклея, — ведь отцом называть тебя мне, может быть, и не придется, — если по благости богов спасено мое тело, то проявлением той же благости будет и спасение души моей, потому что воистину он — моя душа, и знают о том боги, судившие так. Если окажется, что не хотят этого Мойры и, несмотря ни на что, будет необходимо, чтобы закланный чужеземец украсил собою жертвы, обещай по крайней мере одно для меня сделать. Вели мне самой, своими руками заклать жертву и, взяв как драгоценность меч, выказать перед всеми эфиопами славу моего мужества.
Гидасп был приведен в замешательство ее словами.
— Не понимаю, — сказал он, — такого поворота твоих мыслей в обратную сторону. Только что ты пыталась щитом прикрыть чужеземца, а теперь ты хочешь собственноручно убить его, словно он твой враг. Но ничего пристойного и славного, по крайней мере для тебя и твоего возраста, я не вижу в подобном деле. А хотя бы это и было так, возможности к тому нет. Ведь одним лишь посвященным Гелиосу и Селене поручается отеческими законами такое дело, да и то не всяким. Если это мужчина, он должен иметь жену, если женщина — сожительствовать с мужем, так что твоя девственность мешает исполнению твоей, неизвестно чем вызванной, просьбы.
— Это не служит препятствием, — сказала Хариклея тихо и наклонившись к уху Персинны, — есть и у меня, матушка, тот, к кому это имя подойдет, если будет на то и ваша воля.
— Конечно, — сказала Персинна, улыбнувшись, — очень скоро мы выдадим тебя, если позволят боги, когда выберем человека достойного тебя и нас.
Хариклея, уже погромче, сказала:
— Ни к чему выбирать того, кто уже есть. Она намеревалась высказаться яснее — ведь необходимость, стоявшая перед глазами, и угрожавшая Теагену опасность вынуждали быть смелее и поступиться девической стыдливостью, как вдруг Гидасп воскликнул, не в силах долее сдерживаться: