— Бредовые и поистине предсмертные речи, — воскликнул Гидасп. — Ни брака, ни общения с мужем не ведает девушка, это доказано жертвенником. Если только ты не говоришь о Мероэбе, — не знаю, откуда ты узнал это, — но и его я, впрочем, назвал только еще нареченным, а не ее мужем.
— И прибавь, не будет он им никогда, — сказал Теаген, — если только я знаю сколько-нибудь образ мыслей Хариклеи и если по праву можно доверять мне, как прорицающей жертве!
Тут вмешался Мероэб.
— Но, милейший, — сказал он, — ведь не при жизни, а лишь после того, как их заколют и взрежут, жертвенные животные своими внутренностями дают откровения прорицателям. Ты прав, отец мой, когда считаешь, что чужестранец в смертном томлении сам не знает, что говорит. Прикажи только, пускай его отведут к алтарям, а ты сам, если остается еще сделать что-нибудь, поспеши и начни священнодействие.
Теагена повели, как было приказано, а Хариклея, немного было вздохнувшая после его победы и понадеявшаяся на лучший исход, начала горько рыдать, когда снова повели его. Персинна все время утешала ее.
— Может быть, и спасся бы юноша, — говорила она, — если бы ты захотела поведать мне точнее все подробности о себе.
Тогда Хариклея, через силу и видя, что обстоятельства уже не допускают отсрочки, приступила к более подробному рассказу.
Гидасп между тем спросил у докладчика, не осталось ли еще каких-нибудь послов.
— Одни только послы из Сиены, — отвечал Гармоний, — они привезли послание и дары Ороондата и только что прибыли.
— Пусть подойдут они, — приказал Гидасп. Послы подошли и вручили письмо. Царь развернул и прочитал его, а стояло там вот что: