— Как хорошо, что ты сохранила эти солнечные лучи. Но что с тобой случилось, отчего такой испуг?
— Наглый, беззаконный человек, не побоявшись даже твоей неодолимой силы, напал с мечом на меня, лежавшую у твоих колен, и, показалось мне, выколол у меня правый глаз. О, если бы это было наяву, а не в сонном видении, Теаген?
— Не кощунствуй, — сказал он и стал спрашивать, почему она так говорит.
— Потому что лучше было бы мне, — отвечала она, — потерять один глаз, чем опасаться за тебя. Я сильно боюсь, что сновидение касается тебя, которого я считаю своими очами, и душой, и всем.
— Перестань, — прервал ее Кнемон (он все слыхал, так как при первом крике Хариклеи проснулся), — для меня ясно, что сон имеет другое значение. Есть ли у тебя родители, скажи мне?
Она отвечала утвердительно и добавила:
— Если б только они были!
— Так знай, что твой отец умер, — вот как я это понимаю: виновниками того, что мы появились в этой жизни и приобщились к этому свету, были, как мы знаем, наши родители, поэтому естественно, что под четой очей, вливающих свет и доносящих до нас все видимое, сновидения разумеют отца и мать.
— Тяжко и это, — сказала Хариклея, — но пусть лучше это будет правдой, а не то — другое, и пусть одержит верх твой треножник, а я окажусь лжепророчицей.
— Так и будет, следует этому верить, — говорит Кнемон. — Но мы, кажется, действительно видим сны, исследуем сновидения и грезы и даже не думаем обсуждать свое положение, пока это еще возможно: ведь этот египтянин (он говорил о Термутиде) покинул нас, чтобы мечтать о мертвой любви и оплакивать ее.