— А что это за скитания, о которых ты говоришь, отец?
— Детей моих разбойники похитили. Обидчиков я знаю, но помочь себе не в силах. Мне остается метаться на месте и плачем сопровождать свою скорбь, как птица, у которой змея опустошает гнездо на ее глазах и лакомится птенцами. Подойти она боится, уйти не решается. Страдание и страх борются в ней. Она щебечет и летает вокруг осажденного гнезда, тщетно ее мольбы и материнские стоны доносятся до сурового слуха, который природа не наделила жалостью[51].
— Может быть, — сказал Кнемон, — тебе не тяжело будет рассказать, как и когда ты подвергся этому жестокому нападению?
— После, — сказал старец, — а теперь пора подумать и о желудке, который Гомер, наблюдая его способность отодвигать все и заслонять собою, удивительно метко назвал «множество бед приключающим»[52]. Сначала, однако, по закону египетских мудрецов, совершим возлияние богам — голод не заставит меня пренебречь и этим: никакое испытание да не возможет никогда заглушить память о божественном.
С этими словами старик пролил из чаши чистую воду (только ее он и пил) и произнес:
— Совершим возлияние богам местным и эллинским, самому Аполлону Пифийскому, а также Теагену и Хариклее, прекрасным и благим, так как их я тоже причисляю к богам.
При этих словах он заплакал, принося им как второе возлияние — свои слезы. Застыл на месте Кнемон, услыхав эти имена, и, с ног до головы оглянув старца, спросил:
— Что ты говоришь? Разве в самом деле это твои дети, Теаген и Хариклея?
— Дети, чужестранец, — отвечал тот, — родившиеся у меня без матери. На мое счастье, боги назначили их мне, их породили муки моей души, расположение к ним заменило кровное родство, они меня и признали и назвали отцом. Но скажи мне, откуда ты их знаешь?
— Не только знаю, — сказал Кнемон, — но сообщаю тебе благую весть: они живы.