— А я не заметил шума, — сказал Каласирид, — верно, потому, что от старости стал глуховат. Старость — беда для слуха, как и для всего. Впрочем, может быть, я был поглощен своим рассказом. Мне кажется, это вернулся Навсикл, хозяин дома. Но, о боги, чего удалось ему достигнуть?
— Всего, чего я желал, — сказал Навсикл, вдруг очутившись перед ними. — От меня не укрылось, что ты заботишься о моих делах, дорогой Каласирид, и мысленно сопутствуешь мне. Я это замечал и вообще по твоему ко мне отношению, а сейчас сужу по тем словам, за которыми застаю тебя. А кто этот чужестранец?
— Эллин, — сказал Каласирид, — остальное ты узнаешь потом. А если тебе посчастливилось, скажи скорей, чтобы и мы могли порадоваться вместе с тобой.
— Но и вы также, — возразил Навсикл, — узнаете все наутро; а пока что вам достаточно знать, что я раздобыл себе Тисбу еще получше. От неприятностей путешествия и от забот мне необходимо освежиться кратким сном.
Сказав это, он поспешил уйти, чтобы исполнить свое намерение. Кнемон оцепенел, услышав имя Тисбы. Не зная, что делать, он в затруднении перебирал одну за другой разные мысли, тяжело и часто стенал и всю ночь не мог найти себе покоя. Под конец это заметил даже Каласирид, хотя он и был объят сном, да к тому же глубоким. Старик все же приподнялся и, опершись на локоть, спросил Кнемона, что с ним и почему он так чрезмерно волнуется, почти что безумствует.
— Как же мне не безумствовать, — возразил ему Кнемон, — когда мне говорят, что Тисба жива.
— Да кто такая эта Тисба? — спросил Каласирид. — С чьих слов ты ее знаешь и почему ты озабочен известием, что она жива?
На это Кнемон возразил так:
— Об остальном ты услышишь впоследствии, когда-нибудь я расскажу о себе. Но ее я своими собственными глазами видел убитой и вот этими руками похоронил у разбойников.
— Спи, — промолвил Каласирид, — а в чем тут дело, мы скоро узнаем.