— Но, — весело продолжал Тэдди, — я сам подумываю об отставке.
Качалка его собеседницы замерла. Октавия ясно почувствовала, что кругом повсюду сколопендры, и индейцы, и громадная, безжизненная, унылая пустыня. А за ними — изгородь из колючей проволоки. Кроме ван-дрессеровской гордости, существовало и ван-дрессеровское сердце. Она должна узнать, забыл он или нет.
— Конечно, Тэдди, — заметила она, разыгрывая вежливый интерес, — здесь очень одиноко и вас влечет прежняя жизнь — поло, омары, театры, балы.
— Никогда не любил балов, — добродетельно возразил Тэдди.
— Вы стареете, Тэдди. Ваша память слабеет. Никто не видел, чтобы вы пропустили хоть один бал, разве что вы танцевали в это время на другом. И вы пренебрегали правилами хорошего тона, слишком часто приглашая одну и ту же даму. Как звали эту Форбс — ту, пучеглазую? Мэйбл?
— Нет, Адель. Мэйбл — это та, у которой острые локти. И Адель совсем не пучеглазая — это ее душа рвется наружу. Мы беседовали о сонетах и Верлене. Я тогда как раз пытался пристроить желобок к Кастальскому ключу.
— Вы танцевали с ней, — упорствовала Октавия, — пять раз у Хэммерсмнтов.
— Где у Хэммерсмитов? — рассеянно спросил Тэдди.
— На балу, — ядовито сказала Октавия. — О чем мы говорили?
— Насколько я помню, о глазах, — ответил Тэдди после некоторого размышления. — И о локтях.