Но перед самым рассветом я вспомнил вдруг, что вождь краснокожих приговорил меня к сожжению на медленном огне и что казнь должна произойти на заре. Я не нервничал и не боялся. Но я встал, закурил трубку и прислонился к стене.
— Что ты так рано поднялся, Сэм? — спросил меня Билль.
— Я? — сказал я. — Не знаю, право. Плечо что-то ломит. Я думаю, мне легче станет, если я посижу.
— Врешь! — сказал Билль. — Ты боишься. Ты приговорен к сожжению, и ты боишься, что мальчишка приведет приговор в исполнение. И он бы это сделал, если бы ему удалось найти спичку. Ведь это ужасно, Сэм! Неужели кто-нибудь согласится заплатить деньги за то, чтобы ему вернули назад такого чертенка?
— Разумеется, — сказал я. — Мальчишка вроде этого — самый разлюбезный тип для дражайших родителей. Ну, вставайте-ка вы с вождем и займитесь завтраком. А я поднимусь наверх. Надо все-таки сделать рекогносцировку.[5]
Я влез на верхушку нашей маленькой горы и окинул взором окрестность. Я рассчитывал увидеть со стороны Сэммита толпу здоровенных поселян, вооруженных серпами и вилами, вышедших на поиски подлых похитителей детей. Но я увидел мирный пейзаж, и на полном безлюдье чернел только точкой человек, шествовавший за запряженным бурым мулом плугом. Никто не шарил баграми в речке. Не пролетали туда и сюда курьеры с известиями для безутешных родителей. Кусочек поверхности Алабамы, открывавшийся моим глазам, дышал дремотным сельским покоем. «А может быть, — подумал я, — там еще не хватились. Еще не знают, что злые волки схватили из-под мирного крова невинного ягненка».
— Помоги, боже, волкам! — сказал я и спустился к пещере завтракать.
Когда я подошел к пещере, я увидел Билля прижавшимся спиною к каменной стене. Он тяжело дышал. Мальчишка стоял перед ним и угрожал запустить ему в голову камень величиною с половину кокосового ореха.
— Он опустил мне за воротник горячую картофелину, — объяснил Билль, — и раздавил ее на мне ногой. Я дал ему в ухо. Есть у тебя револьвер, Сэм?
Я отнял у мальчишки камень и кое-как помирил их.