Увидев это, бабушка сердится ещё больше и даже отталкивает его. Она наклоняется над рыбьей горой… Бабушкины руки в закатанных рукавах клеёнчатой куртки тонут в груде рыбы, словно в горе серебряных монет.
Ляля видит, что бабушка вся покрыта рыбьей чешуёй: у неё серебряные руки, серебряные ноги… Даже в седых её волосах блестит чешуя.
Какой-то высокий рыбак, стоящий рядом с Лялей, говорит шопотом другому рыбаку:
— И в сторону мою не глядит. Сказал ей кто-то, будто я в Рыбкопе литровку брал в буден день. Так в мою сторону и не глядит. А я и не брал вовсе.
Ляля слышит, что говорит рыбак, вспоминает, как бабушка только что обозвала Степана «танцем-баланцем», и думает:
«Вот мама уедет, а я с ней останусь одна… Что тогда будет? Вон она какая сердитая!..»
А сердитая бабушка, согнув старую спину, отбрасывая со лба волосы, покрытые серебряной чешуёй, сортирует остаток рыбы. Большую складывает в большую корзину, а маленькую — в корзину поменьше.
Наконец она бросает последнюю рыбёшку в корзину, обтирает лицо рукавом, сдвигает локтем на затылок резиновую шапку и громко кричит:
— Разве ж это камса? Не камса это вовсе, а тюлька какая-то!..
