Он повел меня в церковь. Раскрылись двери… — пахнуло затхлостью. Моим глазам представилась ужасная картина… Не храм, а "мерзость запустения": стены и пол густо покрыты пылью, ступаешь, как по ковру, — остаются следы; иконостас потускнел, и не сказать, что новый; в алтаре на престоле пыль лежит серым покрывалом, паутина свисает лохмотьями… Смотрю… — антиминс!! "Это такая святыня, что ее только архиерей или священник может хранить, позвольте мне взять ее…" — обратился я к испанцу. "Пожалуйста". Смотрю — и запасные Святые Дары!! и Святое Миро… Все брошено, все оставлено… Любезный испанец позволил мне унести и эти святыни.
Вена произвела на меня жуткое впечатление. Я знал, что вся униато-католическая акция по отношению к России ковалась тут. Было чувство, что австрийские жандармы вот-вот нагрянут и опять потащат меня под арест. Мои документы не очень-то меня ограждали. Я тревожился, не спал ночей…
О моем приезде узнал князь Г.Н.Трубецкой и прибыл из Бадена (под Веной). Мы вместе завтракали в Управлении Красного Креста. Тут возник конфликт. Г.Н.Трубецкой ввиду приближения Пасхи просил оставить архимандрита Тихона в Вене. "Мы истосковались без священника, архимандрит Тихон может на второй день Пасхи к вам приехать", — убеждал он меня. Положение мое было трудное: оставить архимандрита Тихона я хотел, но знал, что в Берлине его ждут, а главное, знал, что он оставаться не хочет. Решить этот вопрос я предоставил самому архимандриту Тихону. Он заявил, что уедет вместе со мной.
Встреча с Трубецким мне принесла пользу. Он осведомил меня в общих чертах о положении эмиграции в Европе, и я понемногу начал ориентироваться в том тумане неизвестности, в котором меня застало новое назначение.
Когда мы прибыли в Прагу, сразу почувствовалась более теплая атмосфера. На вокзале нас встретил представитель нашего посольства В.Т.Рафальский, пригласивший меня остановиться у него. Архимандрит Тихон и диакон Вдовенко устроились в отеле.
До войны в Праге у нас была церковь, которую чехи отдали в наше пользование по контракту, — большой, хороший храм св. Николая. Священник его был протоиерей Николай Рышков, энергичный славянский деятель, идейный защитник карпатороссов. Во время войны австрийцы посадили его в тюрьму как шпиона[111], храм у православных отняли, церковную утварь и иконостас унесли — и превратили церковь в костел, отдав его группе ксендзов, которые основали так называемую "Национальную Чешскую Церковь". Эта группа католического духовенства отвергла целибат и зависимость от Рима, кренила к гуситам, а иерархически тяготела к православию. К сожалению, переговоры ее с Сербской Церковью не наладились, и она основала самостоятельную Церковь. Срок нашего контракта на церковь святителя Николая еще не истек, изредка там служил протоиерей Алексей Ванек из чешских колонистов на Волыни, настоятель одной из волынских церквей, вернувшийся на родину; но службы были так редки, что, например, в Вербное воскресенье Литургии не было.
Я принял меры, чтобы восстановить храм в его прежнем виде. По настоянию Рафальского ходатайствовал в министерстве о его возвращении, ссылаясь на контракт. Там ответили: "Столкуйтесь сами с Чешской Церковью". Чех Червинка обещал нам помочь изъять священные сосуды из склада, а также похлопотать, чтобы вернули отнятый иконостас. Приходилось начинать все сначала: собирать, восстанавливать, приводить в порядок.
По совету Рафальского я посетил вместе с ним Крамаржа. Этот видный чешский деятель был женат на русской, богатой москвичке Абрикосовой. В свое время он ездил в Россию, посещал Государственную думу. Прием у Крамаржа был в Вербное воскресенье. Роскошное палаццо в великолепном парке. Многочисленное общество. Великосветский стиль. Среди гостей я встретил Товарища Председателя Государственной думы князя В.М.Волконского.
Крамарж особого сочувствия к бедственному положению Русской Церкви не проявил. "Как я рад, что Русская Церковь освободилась от государства, это дает ей силы обновления через страдания…" — величественно и наставительно сказал он.
Утром в Великий Вторник мы выехали в Берлин. Дорогой я обдумывал мои первые впечатления. Церковные нужды были явны, положение паствы было трудное, организация распалась. Предстояло прежде всего работать над укреплением фундамента.