Мне даже и не перечесть всего, что я делал, пока зрели у меня алмазы. Я был газетным разносчиком, стерег экипажных лошадей, отворял дверцы у кэбов, писал адресы на письмах, возил тележку зеленщика и выкрикивал его товар по одной стороне улицы, пока он кричал на другой. Но пришла такая неделя, в которую я остался буквально без работы, и тогда я просил милостыню. О, что это была за неделя. Раз, вижу, что мой огонь тухнет, сам я не ел уже целые сутки… Но какой-то франт, со своею красоткою под руку, кинул мне целых шесть пенсов. чтобы поважничать. Благодарение небу за людское тщеславие!.. Я пошел домой, из закусочных пахло так вкусно, но я удержался и купил только угля, так что мой горн опять запылал. Потом… ну, что рассказывать… голод сводит с ума человека.
Наконец, три подели тому назад я дал потухнуть огню. Я вынул цилиндр и стал его развинчивать; он был еще горяч настолько, что руки мне жгло. Я выскреб из него долотом массу, похожую на лаву, расколол ее молоточком на чугунной доске и нашел в ней три крупных алмаза и пять маленьких. Я сидел на полу, постукивай еще но массе, вдруг дверь ко мне отворяется и мой сосед, — тот, что просительные письма пишет, — вваливается ко мне, совершенно пьяный. Это, впрочем, его обычное состояние. «Ты анархист!» — кричит он мне. «Проснитесь лучше», — ответил я. Он продолжает кричать: «Нет, тебе несдобровать! Накроют тебя! Подожди немного!..» — и поглядывает в окно с какою-то странною ужимкою. Из его остальной пьяной речи, я мог понять, что он давно уже подглядывает за мною и ходил, в это самое утро, в полицию, чтобы донести на меня. Там записали его показания и меня должны были арестовать. Я, видимо, попал в безысходное положение: мне приходилось или высказать истину и потерять все плоды моих тайных трудов, или же молчать и быть обвиненным в анархистских замыслах. Не долго думая, я схватил доносчика за горло, смял его под себя, отколотил и убежал, захватив свои алмазы. В тот же вечер в газетах появилось известие об открытии фабрикации бомб в Кентиш-Тоуне, и теперь мое положение таково, что я не могу сбыть своих алмазов. Когда я захожу к хорошим ювелирам, они просят меня подождать, а сами шепчут своим подручным: позвать полицейского. Я, разумеется, говорю, что ждать не могу и ухожу поскорее. Один раз я обратился к скупщику краденых вещей; он просто захватил тот алмазик, который я ему показал, и посоветовал мне насмешливо обратиться к суду для получения его обратно. И вот, я скитаюсь с алмазами, стоящими сотни тысяч фунтов, под моим рубищем, и не имею ни убежища, ни куска хлеба. Вы первый человек, которому я доверился. Но у вас честное лицо, и сам я в крайней нужде.
Он посмотрел мне прямо в глаза.
— Послушайте, — сказал я, — при моих обстоятельствах, было бы чистым безумием покупать бриллианты. Притом, не ношу же я с собою в кармане целые сотни фунтов. Но я верю, и не на половину, тому, что вы мне рассказали, так что постараюсь сделать для вас что нибудь. Приходите завтра в ту контору, где я служу…
— Вы думаете, что я вор? — перебил он меня. — Вы дадите знать в полицию. Нет, я в вашу ловушку не дамся.
— Даю вам слово, что не считаю вас вором. Вот моя карточка; возьмите ее на всякий случай. И я не назначаю вам, когда приходить. Это зависит вполне от вашего усмотрения.
Он взял карточку, не веря, повидимому, моей искренности.
— Перестаньте опасаться и приходите, — продолжал я, сунув ему в руку монету, но он покачал головой нерешительно и сказал только:
— Я возвращу нам ваши полкроны когда нибудь и с процентами… такими процентами, которые вас удивят! Во всяком случае, вы сохраните мою тайну, не так ли? Не идите за мной.
Он перешел на другую сторону улицы и исчез, в темноте под аркою, ведущею к Эссекс-Стриту. Я не удерживал его… и не видал его более никогда.