Однако же между нимъ и его предшественниками по исторіи французской революціи, Тьэромъ и Мишле, — разница громадная. Тамъ ораторство служитъ идеологіи. У Тэна ораторское искусство достигаетъ высшаго своего назначенія — оно служитъ исторической истинѣ. Тэнъ осуществилъ идеалъ, намѣченный имъ въ юности въ его книгѣ о Ливіѣ{68}.
Глава седьмая
Якобинцы въ исторической перспективѣ
Неутомимый защитникъ Тэна отъ несправедливыхъ судей, Кошенъ, внесъ въ исторію Тэна важное дополненіе, заслуживающее большого вниманія. Онъ начинаетъ съ того, что даетъ прекрасную оцѣнку научной заслуги Тэна: «Онъ первый высвободилъ изъ архивныхъ вороховъ и монографій и выставилъ въ полномъ освѣщеніи тайну революціонной эпохи — появленіе, побѣду и владычество якобинцевъ (la nation Jacobine), или «философовъ», «санкюлотовъ», «патріотовъ», все равно, какъ бы ни назвать этотъ «политическій народъ», который представляетъ собою ни заговоръ, ни партію, ни лучшихъ людей, ни большинство, ни, собственно говоря, даже секту».
Тэнъ отдался изученію общества якобинцевъ — этой странной «малой общины» (Petite Cité), которая возникаетъ среди большой, ростетъ, наконецъ преобладаетъ надъ нею, не имѣя ничего общаго ни съ нравами, ни съ законами, ни съ интересами, ни съ вѣрованіями этой «большой общины». Тэнъ слѣдитъ шагъ за шагомъ за этимъ «малымъ народомъ», повѣствуетъ о его первыхъ вооруженныхъ выступленіяхъ весной 1789, о его первыхъ сраженіяхъ 14 іюля, 6 октября, о его побѣдѣ надъ королемъ, о подчиненіи имъ себѣ Національнаго собранія, потомъ о его непрерывающихся усиліяхъ ослабить и поработить общественное мнѣніе, «большой народъ», сбитый съ толку, систематически разъединяемый и насильно удерживаемый въ этомъ состояніи разложенія конституціей 1791 года, громадной махиной, построенной по отвлеченной системѣ, тормозящей всякое нормальное правительственное дѣйствіе, не будучи въ состоянія самой дѣйствовать.
Выставленный такимъ образомъ на показъ, на дневномъ свѣтѣ, безъ маски, которой онъ прежде никогда не снималъ, этотъ «малый народъ» — самое странное изъ явленій. У него свой образъ, свой языкъ, даже свой костюмъ, свой культъ, свои кумиры, свои политическіе нравы, все это своеобразно — безъ всякой аналогіи съ чѣмъ либо испытаннымъ въ исторіи человѣчества. Тэнъ наблюдаетъ и все отмѣчаетъ съ точностью и удивленіемъ путешественника, попавшаго на невѣдомый островъ. «Онъ намъ представилъ на-яву этотъ «малый народъ», т. е. сдѣлалъ то, чего еще никто до него не сумѣлъ сдѣлать, — одни потому, что не подошли къ нему близко, другіе по недостатку общаго взгляда; и вотъ почему его книга была откровеніемъ и знаменуетъ собою великій этапъ въ исторіи революціи».
Какимъ же образомъ возникъ этотъ обособившійся отъ народа — и осѣдлавшій его petit peuple? Тэнъ искалъ объясненія въ области психологіи: онъ разлагалъ типъ якобинца на психическіе элементы, входившіе въ его составъ, конечно, принимая во вниманіе и среду и обстоятельства времени, благопріятствовавшія назрѣванію даннаго типа. Кошенъ возражаетъ противъ этого способа объясненія. Онъ ссылается на авторитетъ ученаго соціолога Дюркгейма, который осуждаетъ психологическую школу за то, что она въ дѣлѣ соціальныхъ явленій придаетъ слишкомъ большое значеніе психическимъ моментамъ — намѣреніямъ и недостаточное — положенію (situations). «Наши соціологи, говоритъ Дюркгеймъ, сводятъ крупныя соціальныя явленія къ индивидуальнымъ инстинктамъ». Кошенъ приводитъ въ примѣръ Тэна, утверждавшаго, что во всякомъ отвлеченномъ мечтателѣ дремлетъ Маратъ, и всѣ молодые люди въ 18-лѣтнемъ возрастѣ — якобинцы, какъ будто существуетъ естественная градація отъ резонерства гимназиста или отъ галлюцинацій стараго маніаки къ страшному и чудовищному фанатизму политическаго убійцы. Психологи, говоритъ далѣе Дюркгеймъ, часто принимаютъ слѣдствіе за причину въ своихъ объясненіяхъ соціальныхъ явленій — тогда какъ дѣло обстоитъ совсѣмъ не такъ — дѣйствіе предшествуетъ, вызываемое несознательными причинами, за этимъ слѣдуетъ разсужденіе, чтобы оправдать дѣйствіе. Кошенъ сводитъ эту ошибку психологовъ къ тому же заблужденію, состоящему въ томъ, что мы оказываемъ слишкомъ много чести индивидуалъ ной испорченности, приписывая ей неслыханныя дѣйствія и извращенныя чувства, коренящіяся въ причинахъ, гораздо болѣе глубокихъ и мощныхъ.
Кошенъ находитъ корни якобинства въ «обществахъ» и кружкахъ «философовъ» — (интеллигентовъ), возникшихъ на идейной почвѣ «чистаго народовластія» и затѣмъ размножившихся при наступленіи анархіи, т. е. осуществленіи народовластія. Господство «интеллигентскихъ», «патріотическихъ», «народныхъ» клубовъ или кружковъ является неизбѣжнымъ слѣдствіемъ народовластія. Въ противоположность монархическому или конституціонному образу правленія, въ чистой демократіи народъ непосредственно удерживаетъ за собою власть; такой демократіи неизвѣстно раздѣленіе властей, поэтому неизвѣстны какія либо сдержки. Но народъ не можетъ самъ заниматься подробностями управленія; поэтому въ чистой демократіи сохраняются старыя формы народныхъ представителей и администраторовъ. Тѣмъ болѣе, однако, народу приходится держать ухо востро, не выпускать изъ рукъ власти надъ ними, смѣнять ихъ по своему усмотрѣнію.
Водвореніе новой власти несетъ съ собою безграничное право народа надъ жизнью и имуществомъ, сочетаніе всѣхъ полномочій въ однѣхъ рукахъ. Поэтому нѣтъ такихъ законовъ, такихъ принциповъ, которые можно бы было противопоставить постановленіямъ новыхъ властелиновъ. Отсюда точный смыслъ эпитета «революціонный», — «магическаго слова», по выраженію Малле дю Пана. Революціоннымъ называется всякое дѣйствіе, всякое постановленіе, непосредственно исходящія отъ властелина — они ipso facto выше всякаго закона, всякой справедливости, всякой принятой морали.
Такимъ образомъ издаются «революціонные законы», нарушающіе основныя правила юриспруденціи, напр, имѣющіе обратную силу дѣйствія, пренебрегающіе самыми элементарными правами и гарантіями свободы; происходятъ убійства «революціонныя» и этимъ самымъ узаконенныя. Формируются арміи революціонныя, уполномоченныя врываться къ частнымъ людямъ, брать у нихъ и дѣлать съ ними, что имъ угодно; возникаетъ полиція революціонная, вскрывающая письма, платящая за доносы и обязывающая къ нимъ; ведутся войны революціонныя, пренебрегающія международнымъ правомъ; вводится правосудіе революціонное, обходящееся безъ свидѣтелей, безъ защитника, безъ слѣдствія, безъ апелляціи! Къ чему все это? Народъ судитъ, или по крайней мѣрѣ слѣдитъ за судьями. Поэтому все въ порядкѣ. Вначалѣ властелинъ дѣйствуетъ собственноручно. Но послѣ сентябрьскихъ убійствъ онъ ставитъ на это дѣло своихъ доверенных!. Таковъ, по мысли Дантона, смыслъ (la raison d’être) революціоннаго трибунала, имъ же созданнаго. Поэтому чистое народовластіе не можетъ обойтись безъ мѣстныхъ или народныхъ обществъ (sociétés populaires первой революціи). Они представляютъ собою «глазъ народа». Ихъ призваніе надзоръ надъ всѣми въ интересахъ народа. Съ самаго начала народныя общества были надсмотрщиками за властями и за самимъ правительствомъ: въ этомъ надзорѣ и состоитъ свобода; ибо народъ, не имѣя возможности постоянно собираться въ общія собранія, разсѣялся по отдѣльнымъ обществамъ, чтобъ не спускать глазъ съ уполномоченныхъ. Вотъ въ чемъ заключается сущность (le caractère constitutif) народныхъ обществъ. Съ этой точки зрѣнія члены якобинскихъ обществъ отождествляли себя съ народомъ. «Верховный властелинъ (le souverain) непосредственно проявляется въ «народныхъ обществахъ», заявляютъ ліонскіе якобинцы! Имъ вторятъ парижскіе: «Нападать на васъ значитъ нападать на самый народъ». Съ этой точки зрѣнія, т. е. съ якобинской, правъ Оларъ, утверждая, что якобинская организація была организаціей не партіи, а самой революціонной Франціи. Въ этомъ смыслѣ съ нимъ соглашается Кошенъ. Кто хочетъ прямой власти народа, чистой демократіи, тотъ хочетъ сѣти народныхъ, т. е. интеллигентскихъ — обществъ надъ народомъ.