Указаніе на салонный характеръ двора и всей жизни французской аристократіи служитъ для Тэна не только средствомъ, чтобъ осмыслишь всѣ собранные имъ бытовые факты и черты, чтобъ объяснить историческую роль и судьбу французской аристократіи, но авторъ, въ то же время, пользуется этимъ, чтобъ пролить особый свѣтъ на характеръ умственнаго движенія во французскомъ обществѣ XVIII вѣка и объяснить результаты, которые оно дало во время революціи. Оригинальная мысль — представить королевскую Францію въ видѣ блестящаго салона — служитъ Тэну звеномъ, связующимъ обѣ половины его сочиненія, и даетъ ему возможность рельефнѣе, чѣмъ то удалось кому-либо изъ его предшественниковъ, выставить на видъ взаимную связь, существовавшую между французскимъ обществомъ и французской философіей въ XVIII вѣкѣ, между историческими фактами и идеями, между политическимъ режимомъ и доктриной.
Тѣ современники французской революціи, которые были ея противниками, считали главнымъ образомъ философію XVIII в. причиной своихъ несчастій, а писатели-легитимисты и клерикалы и теперь еще держатся такого взгляда и обвиняютъ во всемъ превратныя идеи Вольтера, энциклопедистовъ — и франмасоновъ. Иначе поступаютъ защитники революціи: не отрицая культурнаго значенія философскихъ идей XVIII в., они подробно останавливаются на признакахъ, указывавшихъ на гнилость политическаго и общественнаго строя стараго порядка. Нѣкоторые изъ либеральныхъ историковъ считаютъ даже непосредственное вліяніе философіи очень незначительнымъ. Зибель , наприм., указывая на состояніе цензуры и книжной торговли, увѣряетъ, что идеи Вольтера и Руссо мало проникали въ ряды буржуазіи, а Валлонъ, авторъ одного изъ новѣйшихъ сочиненій, касающихся состоянія Франціи до 1789 г., выражается такъ объ этомъ вопросѣ: «Историки, считавшіе философію славной или позорной виновницей революціи, очевидно, заблуждались, и ихъ ошибка, которую по очереди эксплоатировали самыя различныя партіи для того, чтобъ возвеличить философію, или же съ цѣлью смягчить вину духовенства, — эта ошибка не позволила послѣдующимъ поколѣніямъ извлечь изъ этого кроваваго прошлаго должное поученіе». У Тэна этотъ вопросъ получаетъ первостепенное значеніе. Онъ не только говоритъ подробно о руководящемъ вліяніи философіи XVIII вѣка, но онъ анализируетъ ее и объясняетъ, въ чемъ именно заключалось это вліяніе — притомъ не только на происхожденіе революціи, но и на самый характеръ, на ходъ и исходъ ея.
Тэнъ въ этомъ вопросѣ также оригиналенъ и блестящъ, какъ въ изображеніи салоннаго характера общественной жизни и культуры Франціи. Задолго до революціи въ салонахъ Франціи господствовалъ революціонный духъ. Этотъ революціонный духъ сложился, по мнѣнію Тэна, изъ двухъ составныхъ элементовъ, изъ которыхъ одинъ обозначается у него выраженіемъ: Vacquis scientifique; другой — l'esprit classique. Оба эти составные элемента сами но себѣ представляютъ, по его мнѣнію, здоровую и полезную пищу ума, но смѣшеніе ихъ дало въ результатѣ ядъ, хотя и сладкій, и потому жадно впивавшійся обществомъ того времени. Этотъ ядъ и придалъ философіи то одуряющее и отравляющее свойство, которое вызвало бредъ и конвульсіи въ націи.
По его опредѣленію, acquis scientifique заключается въ твердыхъ результатахъ, которые добыты математическими и естественными науками. Эти результаты, сначала медленно накоплявшіеся, вдругъ такъ быстро разрослись, что дали возможность построить на нихъ цѣлое міровоззрѣніе. Подъ ихъ вліяніемъ измѣнился взглядъ на человѣка и его положеніе въ мірозданіи; земной шаръ оказался песчинкой въ мірѣ; органическая жизнь на землѣ — атомомъ, эфемеридой, человѣкъ — животнымъ среди другихъ подобныхъ ему, по своей организаціи, животныхъ; все человѣчество — лишь послѣдней почкой на стволѣ органической жизни, а его исторія — эпизодъ въ длинной исторіи земного шара и органическаго міра. Если, говоритъ Тэнъ, еще подлежитъ спору свойство жизненнаго принципа, проявляющагося въ природѣ — внутренній ли онъ или внѣшній, — то способъ дѣйствія его внѣ спора: онъ дѣйствуетъ только по общимъ и непреложнымъ законамъ. Власти этого закона подлежатъ не только міры — неорганическій и органическій, но и человѣческія общества, также какъ и идеи, страсти и воля отдѣльнаго человѣка. Подъ вліяніемъ этого открытія измѣнились и научные пріемы; мыслители XVII вѣка отправлялись отъ догмы, мыслители XVIII вѣка — отъ наблюденія. Оттого всѣ замѣчательные ученые и литераторы этой эпохи занимались при своей спеціальности естественными науками. Науки нравственныя или науки, имѣющія предметомъ человѣка, отрываются отъ богословія и составляютъ какъ бы продолженіе наукъ естественныхъ. Исторія представляется совсѣмъ въ иномъ свѣтѣ, чѣмъ прежде. Въ своемъ «Опытѣ о нравахъ» Вольтеръ показываетъ, что первобытный человѣкъ былъ грубымъ дикаремъ; что исторія человѣка представляетъ естественно-историческое явленіе; что нѣтъ никакихъ внѣшнихъ силъ, которыя направляли бы ее; существуютъ только внутреннія силы, которыя ее слагаютъ; у нея нѣтъ цѣли, но есть результатъ; этотъ результатъ заключается въ прогрессивномъ развитіи человѣческаго духа.
Въ то же время, Монтескьё открываетъ другой принципъ, необходимый для исторической науки: онъ показываетъ, что учрежденія, законы и нравы не составляютъ безсвязнаго, случайнаго аггрегата, но гармонически и взаимно связаны между собой. Наконецъ, психологія дѣлаетъ открытіе, что въ основѣ душевной жизни лежитъ ощущеніе. «Съ помощью этой идеи одинъ изъ самыхъ точныхъ и необыкновенно ясныхъ умовъ, Кондильякъ, даетъ почти на всѣ важные вопросы отвѣты, которые, благодаря возродившемуся богословскому предубѣжденію и вторженію нѣмецкой метафизики, потеряли у насъ вѣсъ въ началѣ XIX вѣка, но которые, при помощи возобновившагося наблюденія надъ патологіей ума и многочисленныхъ вивисекцій, теперь снова ожили».
Такимъ образомъ результаты, которые дали французамъ математическія и естественныя науки, были, по мнѣнію Тэна, вполнѣ правильны и плодотворны. Они представляли собою величественное зданіе, съ высоты котораго раскрывался новый и обширный взглядъ на міръ, но дѣло въ томъ, что строеніе ихъ глаза не было приспособлено къ этому зрѣлищу. Подъ этимъ Тэнъ разумѣетъ свойство ума тогдашнихъ французовъ, — la forme fixe d’intelligence, которымъ обусловливалось ихъ новое міровоззрѣніе. Это свойство ихъ ума, разрабатывавшаго результаты современной науки и породившаго философію XVIII вѣка и доктрину революціи, Тэнъ обозначаетъ выраженіемъ «l’esprit classique». Классическій духъ проявляется прежде всего въ ораторскомъ слогѣ, въ манерѣ говорить и писать, которой подчинены всѣ литературныя произведенія того времени. Этотъ ораторскій слогъ есть продуктъ досужей аристократіи, у которой монархія, захватившая все въ свои руки, отняла всякое дѣло. Ораторскій слогъ явился вслѣдствіе привычки говорить, писать и думать исключительно въ виду аудиторіи салоновъ. Подъ вліяніемъ салонной жизни языкъ постепенно бѣднѣетъ, теряя множество словъ, не принятыхъ въ благовоспитанномъ обществѣ, и становится безцвѣтнымъ; рѣчь состоитъ почти исключительно изъ общихъ выраженій. Сообразно съ этимъ преобразовалась грамматика; она не дозволяетъ, чтобы слова слѣдовали одно за другимъ согласно измѣняющемуся порядку впечатлѣній и психическихъ побужденій, но указываетъ каждому понятію, каждому слову впередъ опредѣленное мѣсто. Тотъ же методъ, который слагалъ фразу, опредѣлялъ построеніе періода и управлялъ слогомъ. Французскій языкъ выигралъ въ ясности, но онъ сузился въ объемѣ, онъ получилъ математическій характеръ. Чувствуется, что этотъ языкъ какъ бы созданъ для того, чтобы объяснять, доказывать, убѣждать и популяризировать; недаромъ становится онъ языкомъ всей Европы, международнымъ языкомъ, любимымъ органомъ разума. Но разумъ, которому этотъ языкъ служитъ органомъ, — особаго свойства; это разумъ разсуждающій (raison raisonnante); разумъ, который желаетъ мыслить съ наименьшей подготовкой и съ возможно большимъ удобствомъ для себя, который довольствуется нахватаннымъ запасомъ познаній, не желаетъ ни увеличить ни возобновить его, который не умѣетъ или не хочетъ обнять всю полноту и сложность реальнаго міра. Классическій языкъ неспособенъ схватывать и описывать детали, непосредственныя чувства, крайнее проявленіе страсти, индивидуальныя черты; онъ склоненъ пробавляться общими мѣстами, и логическое сплетеніе его фразъ даетъ хрупкую, филиграновую работу, художественную, но мало полезную или даже вредную на практикѣ.
По характеру языка можно себѣ составить понятіе о духѣ, которому онъ служитъ органомъ. Изъ двухъ операцій человѣческаго ума — воспріятія впечатлѣній и анализа ихъ, или извлеченія понятія изъ нихъ — классическій духъ силенъ только во второй. Вслѣдствіе этого развивается способность писать — сочинять. Подъ вліяніемъ этой способности всѣ произведенія человѣческаго слова: ученыя сочиненія, философскіе трактаты, оффиціальные документы и депеши, наконецъ, частныя письма, — все это получаетъ литературный характеръ, а литературныя произведенія отличаются ораторскимъ пошибомъ.
Это указываетъ на важные недостатки классическаго духа. Вмѣстѣ съ искреннимъ чувствомъ замираетъ лирическая поэзія; въ драматургіи классическій духъ способенъ воспроизводить только одного рода лица, — людей свѣта, обитателей салоновъ, да и тѣ лишь на половину реальны: въ нихъ общечеловѣческія черты преобладаютъ надъ индивидуальными, — оттого это отвлеченные типы, а не живыя лица. Классическій духъ, вслѣдствіе своей узкости, которая все увеличивается къ концу вѣка, не способенъ реально представить индивидуальности, какъ онѣ существуютъ въ природѣ, или какъ онѣ являлись въ исторіи, — ему остается только пустая отвлеченность. Обществу недостаетъ историческаго чутья: оно полагаетъ, что человѣкъ вездѣ и во всѣ времена одинъ и тотъ же; оно видитъ въ человѣкѣ только разумъ, всегда и вездѣ одинаково разсуждающій. Это происходитъ оттого, что вся литература, даже романъ, занимается только салонами, какъ-будто внѣ ихъ ничего не существуетъ. Во время революціи образованное общество еще болѣе изолируется. Оттого въ рѣчахъ ли, произносимыхъ на трибунѣ, или въ клубахъ, нигдѣ не видно пониманія дѣйствительнаго человѣка, каковъ онъ въ селахъ и на городскихъ улицахъ. Народъ представляется простымъ автоматомъ съ общеизвѣстнымъ механизмомъ. Писатели считали его годнымъ только для произнесенія фразъ; теперь политическіе дѣятели видятъ въ немъ машину для подачи голоса, которую достаточно подавить пальцемъ въ извѣстномъ мѣстѣ для того, чтобъ заставить дать тотъ или другой требуемый отвѣтъ. «Въ этихъ рѣчахъ мы никогда не находимъ фактовъ, а однѣ только отвлеченности: цѣлый рядъ разсужденій о природѣ, о разумѣ, о народѣ, о тиранахъ, о свободѣ, — все это въ родѣ какихъ-то пузырей, напрасно вздутыхъ и пущенныхъ въ пространство. Если бы не знать, что все это привело на практикѣ къ ужаснымъ послѣдствіямъ, можно было бы принять это за логическую игру, за школьное упражненіе, за парадныя академическія рѣчи, за соображенія идеологовъ. Именно эта идеологія, послѣдній результатъ вѣка, даетъ послѣднюю формулу и скажетъ послѣднее слово классическаго духа».
Классическій духъ усвоилъ себѣ математическій методъ. Онъ заключается въ томъ, чтобы, взявши нѣсколько очень простыхъ и общихъ понятій и не справляясь съ опытомъ, сравнивать и комбинировать ихъ, и изъ полученнаго результата выводить посредствомъ чистыхъ разсужденій всевозможныя послѣдствія. Этотъ методъ одинаково преобладаетъ какъ у приверженцевъ «чистой идеи», такъ и въ школѣ сенсуалистовъ, хотя бы они называли себя послѣдователями Бэкона и отвергали врожденныя идеи. Подобно тому, какъ Кондильякъ присваиваетъ психологіи ариѳметическій методъ, такъ Сіезъ, относясь съ глубокимъ презрѣніемъ къ исторіи, прилагаетъ тотъ же способъ къ политикѣ. Какъ Кондильякъ съ помощью ощущенія считалъ возможнымъ объяснить строй человѣческой души, такъ Руссо, на основаніи понятія о договорѣ, смѣло строитъ новое общество и государство. Кондорсе восхваляетъ этотъ методъ какъ послѣдній шагъ философіи, съ помощью котораго она поставила вѣчную преграду между современнымъ человѣчествомъ и старинными заблужденіями его младенчества. Посредствомъ этого метода открыты права человѣка, выведенныя математическимъ путемъ изъ одного основного понятія. Взаимодѣйствіе двухъ составныхъ элементовъ, т. е. научнаго результата и господствовавшаго во Франціи классическаго духа, породило доктрину, которая показалась новымъ откровеніемъ. Эта доктрина заключалась въ убѣжденіи, что наступилъ вѣкъ разума и царство истины и что право этой истины должно быть признано абсолютнымъ.
Опираясь на признанный за нимъ новый авторитетъ, разумъ принялся критиковать все существующее и пересматривать его права на жизнь. До сихъ поръ роль, которую игралъ разумъ въ человѣческомъ обществѣ, была незначительна; онъ уступалъ первое мѣсто преданію. Но теперь роли ихъ мѣняются. Монархія Людовика XIV и Людовика XV расшатала авторитетъ преданія; съ другой стороны, наука возвысила авторитетъ разума. Преданіе сходитъ на второй планъ и первое мѣсто занимаетъ разумъ, подвергая своему анализу государство, законы, обычаи.