Рис. 8. Мирабо.
Въ этомъ фактѣ заключалось не только самовольное рѣшеніе сословнаго вопроса, лишеніе дворянства и церкви ихъ издавнихъ политическихъ правъ, но — что еще было важнѣе — превышеніе власти относительно монарха, лишеніе его принадлежавшаго ему права принимать участіе въ коренномъ конституціонномъ вопросѣ — организаціи народнаго представительства. Наконецъ, всего существеннѣе было то, что во всемъ этомъ заключался захватъ депутатами третьяго штата (узурпація) верховной власти — присвоеніе себѣ значенія Учредительнаго собранія.
Все это не преминуло обнаружиться очень скоро. Правительство, наконецъ, всполошилось и рѣшилось вмѣшаться въ дѣло. Предположено было снова созвать Генеральные штаты въ парадное засѣданіе въ присутствіи короля, который долженъ былъ тамъ заявить свою волю. Но этикетъ требовалъ соотвѣтствующаго дѣлу убранства залы, и она была предоставлена декораторамъ безъ надлежащаго предувѣдомленія депутатовъ. Когда они въ свое время пришли ко дворцу, они нашли свою залу запертой. Въ возбужденномъ состояніи, увлекаясь трагизмомъ минуты, страхомъ реакціи и героизмомъ роли, которую они были готовы сыграть, депутаты отправились въ близъ лежащую залу (Jeu dе Paume) и тамъ, ещё болѣе разгоряченные ораторствомъ, поклялись не расходиться, пока не дадутъ Франціи конституціи. Нашелся среди нихъ только одинъ настолько твердый, что подписался протестующимъ.
Исторія любитъ такія сцены, и онѣ представляютъ благодарный предметъ для художника. И въ этомъ случаѣ собраніе въ залѣ игры въ мячъ увѣковѣчено живописцемъ. Но если принять во вниманіе послѣдствія, если взвѣсить принципъ, во имя котораго всё произошло, то нужно сказать, что это было проявленіемъ того же захватнаго права, которое проходитъ черезъ всю революцію, той же анархіи правовыхъ и нравственныхъ понятій, которая превратила «мирное обновленіе» Франціи въ кровавую революцію.
Самоволіе депутатовъ сдѣлало невозможнымъ сдѣлку между монархомъ и народнымъ представительствомъ. Оставалось одно изъ двухъ — или правительство должно было распустить превысившихъ свою власть депутатовъ, что вѣроятно привело бы къ острому приступу всеобщей анархіи или къ полному стушеванію правительственной власти, что и повлекло за собою хроническую анархію.
Могла ли декларація 23 іюня, возникшая при такихъ обстоятельствахъ, удовлетворить депутатовъ, какъ это полагаетъ Тэнъ? Несомнѣнно, королевское правительство сдѣлало въ своей деклараціи то, съ чего оно должно было бы начать. Оно указало рядъ реформъ и опредѣленно высказалось по жгучему вопросу объ отношеніяхъ между штатами. Конечно, Генеральные штаты могли положить декларацію 23 іюня въ основу своей дальнѣйшей политической дѣятельности тѣмъ болѣе, что главный поводъ къ раздору былъ устраненъ: дворянство само отказывалось отъ всѣхъ податныхъ привилегій. Согласившись на королевскую декларацію, Національное собраніе избѣгло бы столкновенія съ монархическимъ принципомъ и могло бы вводить реформы въ «единеніи съ королемъ»; или, какъ говоритъ Тэнъ, въ силу того, что на основаніи деклараціи «преобладаніе перешло бы къ депутатамъ третьяго сословія, они были бы въ состояніи законнымъ способомъ, безъ потрясеній, выполнить, умножить и привести къ окончанію съ согласія государя и черезъ него всѣ полезныя реформы».
Рис. 9. Присяга въ Версалѣ въ «Jeu de Paume" 20 іюня 1789 г.
Но по поводу деклараціи 23 іюня невольно вспомнишь слова Шиллера, которыя такъ нерѣдко приходится примѣнять къ исторіи: